На ступенях думы, как остров в бушующем море, стоял небольшой отряд солдат, человек двадцать, никак не больше. Они сомкнулись в плотный строй, штыки винтовок, направленные в сторону толпы, образовывали острый стальной веник. Их обычные блёклые шинели резко контрастировали с пёстротой и грязью толпы. Лица солдат были бледны под касками и фуражками, напряжены до предела, но руки, сжимавшие оружие, не дрожали. Судя по всему, это были не ополченцы и никак не тыловые крысы. По стойке, по выправке, по тому, как бойцы держали линию, можно было понять, что это были закалённые войной фронтовики, не двигающиеся несмотря на давление многотысячной лавины толпы.
Именно на них, на этот крошечный островок дисциплины посреди хаоса, обрушивалась вся ярость протестующих. Волна обвинений, проклятий, угроз накатывала с такой моральной силой, что казалось, вот-вот сметёт и заставит отступить солдат.
Фамилия генерала Зарубина витала над площадью, как бренное заклинание. Его клеймили палачом, душителем свободы, царским сатрапом, пришедшим на смену сгинувшим Рюриковичам. Рассказывали, шёпотом переходящим в крик, о ночных арестах — как врывались в дома, вытаскивали из постелей тех, кто осмелился критиковать военное положение или усомниться в праве генерала единолично править городом. Говорили о пытках в подвалах казарм, куда исчезали члены городского совета, осмелившиеся оспорить приказы Зарубина. Обвиняли в расстрелах без суда — будто бы вчера на задворках вокзала нашли трёх молодых парней из местного комитета помощи беженцам, их тела изрешечены пулями, а на груди мелом нацарапано: «За измену порядку». Кто-то говорил о конфискациях. Якобы генералы отбирали у мельников мешки с мукой, а не выкупали, как это приказал делать городской совет, сгоняли у крестьян скот, оружие у людей отбиралось. Зарубина обвиняли в том, что он превратил Омск из крупного города в громадный военный лагерь, где страх заменил собой справедливость, а решения временного совета, избранного горожанами в первые дни после вести о крахе Москвы, были растоптаны сапогами его солдат.
Я попытался вспомнить о том, где слышал фамилию этого офицера. Вспомнилось далеко не сразу, но память всё же выдала мне короткую сводку, которую я читал в военной ставке. Зарубин некогда был полковником, человеком с неправильным для армейской структуры характером, но прекрасным, практически идеальным происхождением, которое позволило ему быстро двигаться по крутой карьерной лестнице. Он был жестоким, но самовольным, отчего не любил подчиняться другим людям ниже его по происхождению, но высшей аристократии прислуживал с большим удовольствием, отправляя солдат в атаку волна за волной.
Я смотрел на это море ненависти, и во рту стоял горький привкус. Мои планы, мои расчёты относительно Омска — разведка, оценка гарнизона, возможный мирный переход — казались сейчас наивными детскими играми. Город был не просто нестабилен. Он был на грани взрыва. Генерал Зарубин, судя по всему, не был ничьим ставленником — ни Долгоруких, ни Волконских. Он был порождением хаоса, человеком, который увидел в крушении империи шанс утвердить свою власть железом и страхом, опираясь на верных ему штыки. И теперь он, как и все мы, пожинал плоды посеянного им самим ужаса.
Неизвестно, сколько было солдат у Зарубина, но нам сложно будет легитимизировать своё появление. Даже если получится перерубить врага, то что дальше? Даровать лишнюю свободу одному отдельному городу? Взять город в ежовые рукавицы? Неясно.
Толпа качнулась. Каре солдат сжалось ещё плотнее. Штыки дрогнули, но не опустились. Кто-то из передних рядов горожан, разгорячённый яростью и чувством безнаказанности, швырнул комок замёрзшей грязи. Он звонко шлёпнулся о каску одного из солдат. Это стало искрой. Сразу несколько человек рванулись вперёд, пытаясь вырвать винтовки, ударить прикладом. Солдаты ответили резкими, отрывистыми командами, которые потонули в общем гуле. Стальные штыки, как щупальца, оттолкнули нападающих. Раздались крики боли, ярости. Толпа заревела, как раненый зверь. Напряжение достигло точки кипения. Ещё мгновение — и начнётся бойня. Этих двадцати не спасет даже их выучка. Их просто растопчут, разорвут в клочья. Но стоит горожанам начать битву, как у Зарубина появится возможность расправиться с протестующими по законам военного времени. Признаться честно, я бы действовал на месте солдат точно также. Одно дело кричать, показывать транспаранты, а другое нападать на солдат. Тогда насилие нужно подавлять насилием. Грубо, но уговоры работают слишком медленно, а пламя беспорядков разрастается куда быстрее.
Рука сама потянулась к кобуре нагана. Мои ребята замерли в готовности, их взгляды вопросительно скользнули ко мне. Ввязаться? Попытаться остановить резню? Но как? Кто мы для этой толпы? Ещё одни вояки, ещё одни претенденты на власть, пришедшие со своими штыками? Нас просто не поймут. Сочтут подмогой Зарубину или новой угрозой. Мы могли спровоцировать ещё больший взрыв, направить часть этой ярости на себя.
