Где-то далеко внутри себя я понимал, что Сретенский прав. Мы сидели в моём имении в Томске, стараясь придумать, как наличествующими силами взять Омск. В этом городе, судя по данным последней переписи, случившейся за несколько лет до начала войны, в городе проживало немногим больше ста пятидесяти тысяч человек, с нашими тремя полками задача была отнюдь не тривиальной. По картам можно было понять лишь примерную ситуацию в городе, а информаторов в городе практически не было — всё же никогда полноценную агентурную сеть не развивал. Единственными знакомыми в городе были немногочисленные боевые товарищи, с которыми мне удавалось пересечься на полях сражений.
— Думаешь, я это не понимаю? Но по картам ничего не понятно. Нужно узнать настроения в городе, понять, кто им сейчас вообще заправляет, послушать разговоры. Сам должен понимать, что отчёты могут говорить одно, а фактическая обстановка совсем другая.
— Такая уверенность может нам боком выйти, — ответил я. — Мы уже пытались радиозапросы в город отправить, только смыслу от этого никакого нет. Если вышки там ещё работают, то либо специально Омск сохраняет радиомолчание, либо что-то в городе происходит, и никто ответить банально не может.
— И что ты хочешь сделать?
— На разведку отправиться. Малой группой. Проверим подступы, узнаем, что в Омске происходит, посмотрим, что по гарнизонам, послушаем жителей местных, может чего и решим прямо на месте. Быть может, что и вовсе не придётся с боем в город прорываться.
— Чёрт с тобой. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.
Оставив в городе военный совет, я лично отобрал два десятка умелых стрелков из ветеранов, после чего двинулся в сторону Омска. Какое-то время мы ехали на поезде, отчего удалось значительно сократить время передвижения, и с ранним утром практически подошли к самой границе города.
— Ещё верста, — прошептал один из самих омичей, который чудом оказался в моём отряде. — Там гребень. С него город будет виден, как на ладони.
Я кивнул, сжимая в руках обледеневший бинокль. Повреждённая после взрыва в Москве нога ныла от холода и усталости, но сейчас было просто не до боли. Нужно было идти как можно быстрее, и, поднявшись на пригорок, мы залегли прямо в снегу. Внизу, в речной долине, раскинулся Омск — серый, дымный, ощетинившись трубами заводов и церковными куполами, но что-то было не так. Хотя, что может быть наше время таким спокойным?
— Тише там должно быть, — проговорил охотник, припав к линзам своего бинокля.
Сложно было с ним не согласиться. На улицах практически нельзя было увидеть людей, лишь редкие патрули, снующие по улочкам и между домами. Железнодорожная станция, обычно кишащая грузчиками и торговцами, ныне была пустой, заставленной вагонами, словно поселение готовилось к эвакуации, но уже и сейчас было понятно, что это не так. В городе было стопятьдесят тысяч человек, да и куда их было вообще эвакуировать? Страна понемногу превращалась в личные феоды разномастных военачальников, воюющих в собственных интересах, преследовавших разные цели или просто пытающихся хоть как-то пережить царящий в некогда великой стране хаос.
Мы двигались переулками, стараясь не привлекать внимания, два десятка теней в потёртых шинелях, с винтовками за спинами. Мои ветераны — костяк, прошедший со мной огонь Европы — шли молча, автоматически сканируя крыши, окна, подворотни. Их лица под капюшонами были каменными, но в глазах читалась та же настороженность, что и у меня. Город был пуст и полон одновременно. За заколоченными ставнями чувствовалось дыхание тысяч, притаившихся, выжидающих. Лишь изредка мелькала испуганная тень, юркнувшая в подворотню, или слышался приглушённый плач ребёнка.
Доносившийся издалека гул, сначала едва различимый, нарастал по мере нашего продвижения к центру. Это был не шум рынка или праздной толпы. Это был низкий, зловещий ропот, перемежающийся резкими, отрывистыми выкриками — звук человеческого моря, взбаламученного до дна. Он лился из-за поворота, где широкая, когда-то, вероятно, оживлённая улица упиралась в площадь перед зданием, которое по остаткам колонн и выщербленному гербу над входом можно было опознать как Городскую Думу.
Мы замерли у края переулка, прижимаясь к стене с облупившейся штукатуркой. Картина, открывшаяся перед нами, заставила задуматься. Площадь кипела сотнями голосов, от которых над землёй поднималось облако светлого пара. Мужики в затасканных полушубках и грубых ватниках, женщины в шерстяных платках, подростки с ожесточёнными, но не по годам взрослыми лицами. Они заполнили практически всё пространство площади от края до края, подступая вплотную к широким ступеням местной городской думы. Над сим человеческим муравейником колыхалось море кулаков, самодельных транспарантов и рукодельных плакатов.
