Штурм начался на рассвете 5 мая. Артподготовка была короткой, яростной, но почти бесполезной против глубоких бетонных дотов и земляных укреплений. Наши снаряды вздымали фонтаны грязи, но мало вредили серьезным огневым точкам. Как только огонь ослаб, в атаку пошли цепи «орлов». Их встретил ураганный огонь. Пулеметы косили наступающих с флангов, артиллерия била с закрытых позиций за Волгой, мины рвались среди серых шинелей. Люди падали десятками, застревали в проволочных заграждениях, истекая кровью под перекрестным огнем. Первая волна захлебнулась, не дойдя до вражеских окопов. Вторая, поднятая по свистку яростных офицеров, продвинулась чуть дальше, залегла перед проволокой, неся чудовищные потери. Воздух гудел от пуль и стонал от криков раненых. Земля, еще не просохшая после весны, впитывала кровь, превращаясь в липкую багровую жижу.
Тогда пошел Гусев. Его бронегруппа — три уцелевших «Тура» и пять уродливых броневиков — рванула вперед по единственной более-менее проходимой дороге, ведущей к сормовским заводам. Они шли под огнем, стальные листы звенели от пуль, рикошетили осколки. Один броневик замер, объятый пламенем, подбитый снарядом. Другой застрял в воронке. Но остальные, ведомые безумием или отчаянием Гусева, врубились в проволоку, давя ее гусеницами и корпусами, поливая амбразуры дотов огнем из пулеметов и пушек. За ними, прижимаясь к броне, рванули штурмовые группы сибирских стрелков и уцелевших «Ударников». Это был прорыв. Кровавый, дорогой, но прорыв. Они ворвались на территорию завода «Красное Сормово», завязав отчаянные уличные бои среди цехов и складов. Завод горел, черный дым стлался над Волгой.
Используя замешательство врага, я бросил в бой последние резервы — свежие, необстрелянные батальоны новобранцев. Их погнали вперед не призывами, а заградотрядами и пулеметами сзади. Они шли, как на убой, волна за волной, заполняя пространство перед проволокой своими телами, давя паникой тех, кто залег. Цепи редели на глазах, но напор массы, эта страшная, безликая сила, сломила сопротивление на участке прорыва Гусева. Враг дрогнул. Его линии начали рваться. Наши ворвались в городские предместья, завязались бои за каждый дом, каждую улицу.
День слился в ночь, ночь — в новый день. Город горел. Бои шли на Сормове, в Канавине, на подступах к Кремлю. Мы брали квартал за кварталом, платя чудовищную цену. Гусев, раненный осколком в руку, продолжал командовать, пересаживаясь с подбитого броневика на уцелевший «Тур». Его люди, закаленные в аду, дрались как демоны. Но и враг сопротивлялся отчаянно. Рабочие с сормовских заводов, фанатично преданные своим цехам и ненавидящие «княжеских ставленников» вроде меня, дрались с отчаянием обреченных. Ополченцы, загнанные в угол офицерами Волконского, бросались в контратаки, гибли под огнем наших пулеметов. Волга стала красной от крови и заката.
Ключом к городу был Нижегородский кремль. Старинная крепость, стены которой теперь утыкали пулеметными гнездами. Штурм его начался на третий день боев. Под прикрытием ночи саперы Гусева попытались подобраться к воротам, но были расстреляны в упор. Тогда пошли на отчаянный шаг. Подтянули последние гаубицы, те, что чудом уцелели, и начали прямой наводкой бить по древним стенам. Каменная кладка крошилась, но держалась. Пока держалась. Под прикрытием этого огня, в облаках пыли и дыма, штурмовые группы с лестницами и гранатами ринулись к стенам. Это была мясорубка. Люди падали, сраженные пулями и обломками камня. Лестницы опрокидывались. Но несколько групп, ценой невероятных потерь, сумели зацепиться за стены, ворваться на боевой ход. Началась яростная рукопашная среди зубцов и башен. Крики, хрип, лязг стали, взрывы гранат. К утру над одной из башен взвился наш бело-зелёный флаг. Потом над другой. Ворота, изрешеченные снарядами, были взорваны изнутри уцелевшими саперами. Наши хлынули внутрь Кремля. Последние защитники сдались или были перебиты в отчаянной резне на Соборной площади.
Нижний пал. Город лежал у наших ног — дымящийся, истерзанный, заваленный трупами и обломками. Пахло гарью, кровью, порохом и смертью. Мы взяли его. Ценой, которую даже я, видавший виды, с трудом мог осмыслить. Целые роты полегли в сормовской грязи, перед нижегородской проволокой, на стенах Кремля. Гусев, бледный как смерть, с перевязанной рукой и лицом, покрытым сажей и кровью, докладывал о потерях сквозь стиснутые зубы: «Ударников» почти не осталось. Броневиков — два ходу. «Туров» — один. Пехота… пехота выкошена'. Его глаза, всегда холодные, были полны ужаса и усталости. Мы выиграли сражение. Но армия, с которой мы начали этот поход, перестала существовать. Она была перемолота нижегородской мясорубкой.
Именно в этот момент, когда я стоял на кровавой площади нижегородского Кремля, пытаясь осознать масштаб победы-катастрофы, ко мне подошел Зубов. Его лицо, обычно каменное, выражало нечто похожее на удовлетворение, смешанное с усталостью.
— Ваше сиятельство. Радиограмма из Москвы. Перехвачена и расшифрована. — Он протянул листок бумаги. — Князь Волконский.
