Я стоял у карты, ощущая гулкое одиночество. Пермь, стоившая столько крови, вдруг стала не стратегической победой, а мышеловкой. Мы были впереди, выдвинуты вперед, увязшие в грязи Центральной России, пока с юга надвигалась новая, страшная гроза. А за спиной — тлеющий Урал, где сидели эмиссары Савнова, где рабочие роптали, где каждый слух о Кривошеине и его «свободной федерации» мог стать искрой нового взрыва.
— Ваши распоряжения, князь? — спросил Зубов, нарушая тягостное молчание.
Распоряжения? Какие? Бросить все и рвануть на юг, наперерез Кривошеину? С нашими силами? По весеннему бездорожью? Это самоубийство. Ждать здесь, в Перми, пока он подойдет? Стать мишенью для его хорошо вооруженной армии и для Савнова с севера? Уйти обратно за Каму, к Екатеринбургу? Признать поражение, отдать Пермь, потерять лицо и последние остатки авторитета перед своими же войсками и перед Савновым?
Ни один вариант не был хорош. Все вели к пропасти. Но останавливаться — значило умирать медленно, под аккомпанемент победных реляций Кривошеина и Савнова.
— Готовить армию к движению, — сказал я, глядя не на Зубова, а на карту, на линию между Пермью и Москвой, усеянную черными и красными флажками. — Не на юг. На запад. Ускорить марш. Бросить все тяжелое, что замедляет. Только самое необходимое. Цель… — я ткнул пальцем в условный знак под Москвой, — разбить остатки князей до того, как Савнов или Кривошеин сделают это за нас. Взять хоть что-то, что можно будет предъявить на переговорах. Или просто… чтобы успеть умереть не в грязи под Пермью, а у стен Кремля.
Пермь лежала за спиной — разбитый, запуганный город, еще одна язва на теле России, еще одна гиря на совести. Мы взяли его, да. Отрезали север князьям, вышли на оперативный простор к Волге. Но цена? Цена была выжжена в глазах уцелевших «орлов», в пустых местах в строю сибирских стрелков, в чадящих остовах последних «Туров», которые Гусев теперь ласково, с горькой иронией, называл «мои калеки».
И не было времени оплакивать. Не было времени вязнуть в административных делах завоеванной губернии, ублажать местных купцов или усмирять ропот рабочих. Вести, принесенные Зубовым в тот душный кабинет пермского губернатора, висели над нами дамокловым мечом. Прибалтика, Польша отколовшиеся, как гнилые доски от тонущего корабля. И главное — Одесса. Кривошеин. Этот генерал-хищник, вынырнувший из небытия с кадровыми полками и сладкими посулами «свободы» и «порядка», стал новым центром притяжения хаоса. Его желтое знамя манило всех, кто устал от княжеской резни, от савновской демагогии, от нашей кровавой тропы на восток. Он шел на Москву. И если он возьмет ее раньше нас, раньше Савнова… Все наши жертвы, вся наша игра с призраком Рюриковича — превратятся в прах. В прах и насмешку.
Стратегия родилась в бессонные ночи, под треск рации, принимавшей все более тревожные сводки. Мы не могли ждать Кривошеина здесь, у Камы. Не могли рваться на юг, через тысячи верст весеннего бездорожья, навстречу его отдохнувшей, сытой армии. Единственный шанс — опередить. Ударить на запад, вдоль Волги, к ее сердцу — Нижнему Новгороду. Взять его. Перерезать последнюю крупную артерию, еще связывающую разрозненные силы Волконских и Долгоруких. Создать плацдарм для броска на Москву. И главное — сделать это до того, как Кривошеин или Савнов добьют князей под столицей. Нам нужен был вес, нужен был громкий успех, нужен был Нижний как козырная карта в предстоящем, неминуемом дележе России. Без него мы были всего лишь бандой на окраине, обреченной быть сметенной либо желтым приливом с юга, либо красной волной с запада, либо зеленым морем мужицкого гнева с юго-востока.
Отсюда — та спешка, что превзошла даже наш безумный бросок к Екатеринбургу. Спешка, продиктованная не амбициями, а животным инстинктом выживания. Я выжимал из захваченной Перми все, что мог: трофейные патроны, скудные запасы провианта, лошадей, подводы. Реквизировал все мало-мальски годные сапоги, шинели, медикаменты. Заводы Урала, коптящие небо над Екатеринбургом и Нижним Тагилом, гнали к нам снаряды и патроны эшелонами, но их едва хватало, чтобы восполнить потери предыдущих боев. Новых танков не было — металл и мастеровые уходили на ремонт того, что осталось. Броневики Гусева были жалким подобием его прежней «стальной кавалерии» — самодельные коробки на шасси грузовиков, с пулеметом за щитом из котельного железа. Но и они были на вес золта.
