По мере приближения встречи с королем меня все больше мучали думы о грядущем разговоре с Хильдегардой. Было ясно, что она спросит, решила ли я вступить в число ее дочерей, однако ответа у меня не было. Разум велел соглашаться на посвящение, чтобы заручиться ее покровительством, но сердце прекрасно знало, что меня не удовлетворит жизнь в аббатстве. А между тем головокружение и тошнота все усиливались. Свет Отца стал настолько ярким, что я больше ничего не могла видеть. И начала сомневаться в своей способности преодолеть путь и подобающе побеседовать с королем.
Вечером перед приемом я лежала в постели и отчаянно пыталась понять, что делать. Поскольку мы покидали аббатство, мне хотелось снова съесть кусок альрауна из матушкиного сада, но я не решалась нарушить слово после того, что Хильдегарда пережила из-за Кунегунды. Я покосилась на настойку, стараясь прикинуть, насколько малую порцию мне удастся растворить в утреннем напитке и насколько все это бессмысленно из-за того, что присутствие Отца меня только беспокоит. Потом подумала о сыне мельника, о его приятной тяжести… и о том, как вздрогнула Хильдегарда, рассказывая о своем видении.
Плод воззвал ко мне со дна сумки.
Наутро, когда солнце проглянуло сквозь щели в ставнях, я поняла, что чувствую себя лучше, чем в последние несколько недель. Вместо головокружительного света Отца вокруг витали близость иного мира и напряженный воздух. Единственной бедой оставалось мучительное беспокойство по поводу того, что я собиралась ответить Хильдегарде. Оставив настойку нетронутой на столе, я задумалась о наряде для встречи с королем. Лучшей моей одеждой были, конечно же, платье и плащ Маттеуса. Я расчесала волосы, отсчитав сотню взмахов, как это делали принцессы в сказках матери. Убрала кинжал в сумку и, произнеся краткую молитву, опустила сушеный фрукт и фигурку в свой кошель.
Потом посмотрела на свое отражение в матушкином зеркале. Только что расчесанные волосы уже растрепались, ниспадая с головы беспорядочными волнами. Глаза светились гораздо ярче, чем накануне, золотые и безумные. В темно-красном плаще я выглядела царственно и странно, как и подобает провидице, которой я как будто бы стала.
Несколько мгновений спустя Вальбурга принесла мне позавтракать и просияла от того, что я позвала ее войти.
– Вы поправляетесь, госпожа! – сказала она радостно. – Прямо в срок. Ваш прием у короля ведь сегодня?
Я кивнула, приступая к еде. Меня одолевал голод. Все это время дурнота мешала мне как следует наедаться. Но к середине завтрака я вдруг заволновалась о том, что мою ложь раскроют.
– Благородная дама Хаэльвайс, – обеспокоилась послушница, когда я бросила есть. – Что такое? Я думала, вам лучше.
Я посмотрела ей в глаза, пытаясь решить, насколько честно отвечать. Лицо у нее было открытым, без малейшего следа осуждения. Я понизила голос:
– Я решила сказать матушке Хильдегарде, что приму постриг.
– Так о чем вы тогда тревожитесь?
– Меня уже терзают сомнения.
Вальбурга потянулась к моим рукам. Едва слышно прошептала:
– Вы поступаете мудро, сообщая о своих намерениях перед встречей с королем, что бы там ни было.
Я обняла ее в ответ.
– Спасибо за эти слова.
Она кивнула, но поддержка не умалила моего беспокойства.
– Увидимся по вашем возвращении.
Мы еще раз обнялись напоследок. Когда послушница выходила из гостевого дома, у нее выступили слезы. Глядя ей вслед, я тоже почувствовала на глазах влагу. Некое шестое чувство внушало мне опасение, что мы больше не свидимся.
Взяв вещи, я пошла к воротам. Сестра Афанасия сидела за своим столиком, читая разукрашенную рукопись. Когда я появилась в дверном проеме, она кивнула, встала и проводила меня до выхода к лестнице.
– Матушка Хильдегарда уже внизу.
Отодвинутый в сторону засов испустил мрачный скрежет. Ключи звякнули, провернувшись в замке. Афанасия отворила створы и горячо прошептала:
– Бог в помощь!
Я обняла ее, охваченная новой волной беспокойства.
Та, должно быть, прочитала все у меня на лице.
– Настоятельница не позволила бы вам поехать, если бы не верила в свою способность вас уберечь.
Я грустно улыбнулась, притворившись утешенной, и шагнула за ворота. Напряжение в воздухе рассеялось, иной мир отступил.
Спускаясь по ступеням на нижний уровень, я чувствовала, как снова накатывает волнение. Внизу на меня словно набросился запах навоза, исходивший из конюшни. Когда я толкнула дверное полотно, изнутри вылетел слепень, и в ноздри ударил еще более крепкий навозный дух. Я поднесла рукав к лицу, чтобы от него укрыться. Конюх стоял перед загоном и тихо разговаривал с пестрым конем.
– Благородная дама Хаэльвайс? – сказал он, поднимая глаза. Я кивнула. – Ваша лошадь готова.
Стоило ей меня завидеть, глаза у Небель заблестели. Она задрала голову и тонко заржала, утыкаясь носом в мою ладонь и фыркая теплым воздухом. Потом погарцевала, переминаясь с ноги на ногу, как будто больше не могла стоять смирно.
– Рада тебя видеть, девочка, – прошептала я.
