К вечеру дурнота несколько утихла, так что можно было надеяться, что следующий день окажется другим. Проваливаясь в сон, я стискивала в руке фигурку. Мне все еще не верилось в то, что сделала матушка; воспоминания о ней терзали душу. Голос Отца эхом отдавался в голове, но осмыслить его приказ у меня не выходило. Я помолилась Матери в поисках ответов: что мне следовало сделать в аббатстве, как было собирать ее воедино? Она говорила об осколках статуи или о чем-то ином? Я попросила послать ответ в сновидении, раз наяву связаться со мной было невозможно, но ничего подобного мне не приснилось. Ее молчание – ее отсутствие здесь – меня просто опустошало. Все больше и больше я жаждала покинуть аббатство.
Наутро я налила в чашку меньше настойки, чем накануне, но после принятия снадобья головокружение и тошнота вернулись, и сильнее прежнего. Сияние Отца больше не ограничивалось часовней. Оно было повсюду, неотвратимое и дурманящее. Оно затапливало гостевой дом даже с закрытыми ставнями. И несло чувство любви настолько праведной, настолько безусловной и принимающей, что она казалась непостижимой. Я лежала на кровати, а мир вокруг вращался без остановки, так что меня охватило таким головокружением, что не было сил пошевелиться.
На вторую ночь в дверь домика кто-то постучал. С заходом солнца мне стало легче, как и предыдущим вечером. Я уже улеглась в постель с матушкиной фигуркой в руке и собиралась засыпать в блаженном облегчении от того, что жилище прекратило кружиться. Пришлось торопливо одеваться и прятать птицу-мать в сумку, чтобы ее не заметили. Проводя щеткой по волосам, я посмотрела на свое смутное отражение в разбитом зеркале. Зрачки у меня стали большими. Золото потускнело. Черные завитки волос на макушке распушились.
– Госпожа? – Дверь открылась. Это была Соланж. Я опустила зеркало. – Матушка Хильдегарда изволит с вами повидаться.
Я убрала зеркало, повязала голову платком. И выйдя за дверь, последовала за сестрой через тенистый сад.
Хильдегарда у себя в башне сидела в одном из двух кресел перед открытым окном. С лестничной площадки мне было видно растущую луну. В комнате стоял полумрак. Все остальные ставни уже затворили. Факелы на стенах не горели, только железный фонарь освещал пол вокруг кресла настоятельницы. Та посмотрела на меня; на лице у нее залегли беспорядочные тени.
– Ты пила настойку?
Я глубоко вдохнула.
– Да, матушка.
– Ты его чувствуешь?
Я кивнула, пытаясь скрыть беспокойство.
– Он ко мне обратился.
Хильдегарда просияла и расплылась в ослепительной улыбке, лицо у нее исполнилось радостью и счастьем. Она похлопала по соседнему креслу, и я села.
– Что он сказал?
– Попросил о помощи.
Матушка потянулась к моей руке и сжала ее, склонившись к свету фонаря. Глаза у нее чуть заметно сверкнули золотом. Выражение лица стало мягким и открытым. Она ободряюще улыбнулась.
– Я говорила о твоем прибытии в молитве.
– Правда?
Хильдегарда кивнула.
– Живой Свет ответил. Велел принять тебя. Мне будет проще защищать тебя перед лицом короля, если мы представим тебя как послушницу.
Я разинула рот. Афанасия, советовавшая мне дать обет, – это одно. Хильдегарда, действительно способная воплотить все в жизнь, – совсем другое. Я уставилась на нее, потеряв дар речи. Из меня бы вышла совершенно негодная праведница. Свет Отца казался мне неуютным. А тьма была много ближе. Меня переполняли обида, тяга к человеческим прикосновениям и жажда мести. Мне хотелось иметь детей, вступить в круг и жить той жизнью, которой лишилась моя матушка. Получив предложение иного пути, я лишь утвердилась в преданности тому, на который ступила.
Эти чувства, должно быть, отразились у меня на лице. Выражение у Хильдегарды сменилось разочарованным.
– Ты не желаешь святой жизни?
Фонарь моргнул. Да, я не желала. И понимала это ясно как день, но не могла позволить себе оттолкнуть ее. Я не стала отвечать на вопрос, пытаясь найти щадящий способ объяснить свои сомнения.
– Вы когда-нибудь ели
Хильдегарда умолкла. Широко распахнула глаза.
Ее ошеломление подтолкнуло меня к дерзости. Я задала новый вопрос:
– Зачем вам камни из святилища в аббатстве?
Хильдегарда не отозвалась. Только глубоко вдохнула. За окном ярко сиял серп месяца. Мимо него плыли тонкие облака. Через мгновение она выдохнула, встретилась со мной взглядом и ответила настолько тихо, что я едва расслышала ее голос:
– То, что я собираюсь сказать далее, я не говорю в открытую. Я говорю об этом только самым доверенным своим дочерям. А тебе сейчас скажу потому, что сама хочу заслужить твое доверие. Понимаешь?
Я кивнула, надеясь, что наконец будет раскрыта часть тайн, что меня изводили.
– Я никому не скажу.
– Хорошо, – вздохнула Хильдегарда.
Она несколько раз открывала рот, намереваясь начать, но снова закрывала, словно постепенно отказываясь от высокопарной речи. Потом наконец негромко промолвила:
