Книга Готель полностью

Женщина стиснула мои руки и забралась обратно на лошадь.

– Источник уже близко.

Я со вздохом села на Небель и двинулась следом за Соланж, сгорбившись в седле. Вскоре мы подъехали к густо растущим деревьям, между которыми весело и без всякого интереса к моей душевной боли журчал родник. Соланж спешилась, склонилась над водой и вытащила из сумки альраун. Снова надев перчатки, обвязала его листья коротким шнурком. И опустила корни в источник, придавив их камнем, из-под которого всплыла стайка пузырьков. Почему-то от вида исчезнувших под водой растений мне снова пришлось давить в горле всхлипы.

– Завтра вечером приеду и заберу их, – пообещала Соланж.

Я последовала за ней обратно, охваченная мучительной печалью.

Следующий день я провела в гостевом доме, ворочаясь в постели и поднимаясь только ради приемов пищи. У меня из головы не шли мысли о матери. Откровение в святилище разбередило воспоминания о днях, когда она лежала, не поднимаясь с топчана. О красном снадобье лекаря, стекавшем у нее по подбородку, о синем котенке, которого мы будто бы вместе гладили. Я отчаянно хотела верить, что все это время ко мне обращалась она, что именно моя мать являлась мне в саду, но не желала обольщаться.

Меня так сразило горем, что я не могла ни с кем разговаривать. Соланж заходила сообщить, что корни альрауна сушатся, но я не отворила ей, выслушав все через дверь. И даже Вальбургу попросила оставить еду за порогом.

Когда я высунулась за ужином, свет резанул мне глаза. Накануне вечером я не стала есть альраун, зная, что ни шагу не ступлю из дома и аббатства, так что матушка – или Мать – все равно не сможет до меня достучаться. Я, конечно, понимала, что светочувствительность вернется, вот только не была готова к тому, как сильно из-за этого огорчусь. Пока я заносила еду внутрь, аппетит у меня пропал.

На второй день после посещения святилища мое горе немного улеглось. Не настолько, чтобы я могла выйти за порог, но достаточно для того, чтобы подняться с постели. Я до ночи просидела за столом, читая латинский букварь, который дала мне Афанасия, и пытаясь примириться со своим открытием. Множество раз я тогда бралась за фигурку, молясь Матери об утешении. Раз именно она поддерживала меня прежде, может, могла поддержать и теперь? Но судя по всему, благословение на землях аббатства по-прежнему пресекало такую возможность.

На третий день Соланж сообщила мне, что корни освящены и готовы к измельчению. Она отвела меня в инфирмарий, чтобы научить растирать их в порошок. Потом наполнила пузырек настойкой и показала мне, сколько нужно принимать. Я растворила средство в чашке воды и сразу выпила, надеясь вновь избавиться от чувствительности к свету. Через час у меня свело живот, так что пришлось бежать обратно в гостевой дом к ночному горшку. Настойка вернула моим радужкам бледно-золотистый оттенок, но остаток дня меня мутило.

На следующее утро завтрак во мне не улегся. Пока я шла к утрене, кружилась голова. Аббатство казалось светлее. Воздух вокруг был залит дурманящей яркостью.

Дальнейшее не должно было меня удивить. Мое новое лекарство готовила настоятельница, а я пришла в христианскую часовню. Но я так свыклась с однообразием служб, что внезапный озноб меня испугал.

Я выпрямилась на скамье. Воздух стал тугим и звенящим, как перед грозой. Присутствие, которое я ощутила в преддверии, было могучим, отеческим и сильным. Головокружительный свет наполнил часовню сиянием, а меня – любовью, одновременно древней и словно бы знакомой. Я сразу поняла, что чувствую присутствие его – Отца, но это выбило меня из равновесия.

Помоги нам, приказал он громоподобным голосом.

После утренней службы голова у меня шла кругом. Я вышагивала по гостевому дому, не в силах подавить волнение, бившееся в груди. О ком Отец сказал «Помоги нам»? Руки у меня дрожали, и я необъяснимо страшилась, почти опасалась его. Мне было не объяснить этих опасений, но и не отказаться от них. Отца полагали великодушным. Его присутствие казалось любящим и добрым, но от мыслей о нем сердце слишком частило, а стены домика подступали тошнотворно близко. Вместо восторга я чувствовала тревогу. Чем дальше, тем крепче я задумывалась о том, не мог ли опыт жизни с земным отцом быть в ответе за мои дурные предчувствия.

Но даже понимание такой возможности не облегчило моего беспокойства. Как не прогнало и дурноту от настойки. К дневной службе мне стало настолько нехорошо, что я бы не смогла покинуть дом, даже если бы захотела. Сжимая ночной горшок, я пыталась отвлечься размышлениями о том, что узнала про Хильдегарду и святилище. И вспоминая воодушевление на лицах сестер во время службы и размеры участка с альрауном в саду, задавалась вопросом, не принимают ли такую же настойку ее дочери. Мне было интересно, как давно возвели святилище, что за люди его строили и после каких событий это место стало тонким.