Я позволила за нее взяться, но вопрос был хорошим. Думая, как на него отвечать, я посмотрела на туман, оседавший вдоль дороги и клубившийся вокруг кареты. Маттеус все верно сказал. Не было больше той девушки, что целовала его в саду. Ему следовало узнать, кем она стала. Решившись, я мягко заговорила:
– Мне нужно честно тебе признаться, Маттеус. Я и прежняя, и нет. И рыбацкая дочь, и нет. С тех пор как мы виделись в последний раз, я исцелилась от припадков. Обучилась заклинаниям. Меня благословляли и проклинали. Дочь рыбака, которую ты знал, с тем же успехом могла лежать зарытой в саду вместе с матушкой. Я же стала кем-то другим.
Он уставился на меня. В карету пробралась струйка тумана, сверкнувшая на свету. Из этого мира или иного, я не знала. Снаружи доносились шум шагающих лошадей и перестук их копыт по земле. Маттеус улыбнулся, склоняясь еще ближе ко мне и часто дыша. Трепещущий сумрак между нами уплотнился. Мне вдруг показалось, будто я живу уже тысячу лет.
– То, что мне предстоит сделать, опасно. Если хочешь, можно разойтись, прежде чем мы доберемся до замка. – Я закусила губу, пытаясь говорить без горечи. – Ты можешь вернуться к Фебе и сыну.
Маттеус поежился. Карета остановилась, заметно накренившись. Мы услышали, как кучер спрыгнул и принялся возиться с колесом, застрявшим в колее. Полотно над входом приоткрылось. Яркий туман вполз в карету, кружась и мерцая в воздухе вокруг нас. Маттеус покачал головой, словно очнувшись от странного сна, и сжал мою руку.
– Я умолял отца в Цюрихе, – проговорил он едва слышно. – Я был в отчаянии в ту ночь, когда принес тебе этот плащ.
Я посмотрела ему в глаза. Дрожащим голосом сказала:
– Все, что свершилось, обратимо.
Маттеус беспокойно прошептал:
– Даже свадебные клятвы?
У меня вырвался глубокий вздох. Вокруг нас трепетал воздух.
– Я не могу бросить Фебу и ее сына. Он не мой, но он есть. Семья о них позаботится, что бы там ни было. Но отец… – Маттеус умолк.
Я вспомнила, как тот сидел в спальне с решимостью на лице. Вспомнила глаза его жены, покрасневшие от слез. Гордую маленькую мастерскую. Его мир был таким тесным. Карета выровнялась, выкатившись из колеи, и полог снова закрыл дверной проем. Кучер забрался обратно на передок. Колеса принялись месить грязь.
– Я был несчастен, – наконец признал Маттеус.
Я посмотрела на него, снова пытаясь найти правильные слова. И вдруг вспомнила матушкин совет. Их путь не единственный. Достаточно встать рука об руку и дать друг другу обет. Слова сами по себе имеют силу. Я потянулась к нему, коснулась его ладоней и переплела наши пальцы. Затем глубоко вздохнула, втягивая в грудь клубившийся между нами туман.
– Беги со мной в лес.
Сперва он не отвечал. Только смотрел на меня. Я стиснула ему руки, и наша совместная жизнь развернулась перед моим мысленным взором. Жизнь, о какой я всегда мечтала. Жизнь, какой хотела для меня матушка. В скромной лесной хижине с двумя комнатками, в одной из которых стояла бы наша кровать. Я увидела, как мы лежим там, завернувшись обнаженными в одеяло, как у окна блестят бусины, а на столе разостлана ткань и лежит подушечка с иголками, с целой тысячей иголок. Рядом поджидает моя сумка с принадлежностями для родов. Снаружи сад, в нем стоит водяной шпигель. И между деревьев носятся наши детишки.
Маттеус наклонился настолько близко, что я смогла рассмотреть выражение его лица. На нем ясно отражалась жизнь, которую
– Божьи зубы. – Я посмотрела ему в глаза. Серые и светящиеся, озаренные изнутри. – Ты это чувствуешь? Маттеус. Разве это не кажется
Он кивнул, у него выступили слезы. Его одолевала внутренняя борьба. Маттеус хотел того же, что и я, но не разделял моей уверенности в том, что все это доступно, только руку протяни. Его взор метался по моему лицу, и я отчетливо видела его жажду. Наконец заговорив, он крепче сжал мои пальцы. Слова хлынули из него, будто вода сквозь решето.
– Я хочу тебя. Всегда хотел тебя. И больше никого другого.
Я улыбнулась ему, сраженная. Он притянул меня к себе и поцеловал так крепко и отчаянно, что я ощутила вкус его желания. Соленый, землистый и резкий, он закружил во мне, притягивая нас друг к другу.
Маттеус расстегнул плащ у меня на шее. Тот упал грудой ткани на пол кареты. Сквозь полог сочился лунный свет, так что синий шелк ярко сиял. Потом Маттеус снова поцеловал меня, и тут весь туман и вся вероятность мира вокруг нас с трепетом ожили. Это было головокружительно. Не представляю, сколько времени я провела, завороженная его прикосновениями. Когда он дотронулся до места у меня между ног, мои чувства стремительно воспарили. Я ощутила давление и простое, живое удовольствие, разбухающее внутри. Маттеус продолжал целовать и трогать меня, пока вся вероятность, весь лунный свет и все колдовство в карете не взорвались, расколов меня на кусочки.
