– Хаэльвайс. Мы же как будто очутились в одной из твоих историй. Мы выполняем поручение чародейки, нацепив тарнкаппены и неся с собой волшебное зеркальце. – Он разразился отрывистым смехом и покачал головой. – Борода Фредерика… все твои сказки о ворожеях и феях, заколдованных зеркалах и чудесных растениях. Я думал, ты их сочиняешь. Но… Хаэльвайс… – Серые глаза у него загорелись, тревожные, почти лихорадочные. – Они правдивы, все до единой, да?
Я покачала головой.
– Нет.
– Верно. Верно. – Он закивал, волосы упали ему на глаза. Торопливо заговорил, спотыкаясь и глотая окончания. – Я знаю. Знаю. В них все не дословно. Но они говорят о старых временах, которые предшествовали нашему. О том, что было возможным…
– В древних сказаниях.
Он взволнованно посмотрел на меня.
– Да.
Я порылась в кошельке. Теперь как будто было самое время показать ему фигурку. Я раскрыла ладонь, чтобы он ее рассмотрел. Черный камень блеснул в сумраке.
– Вот что подарила мне матушка.
Маттеус взяла амулет и вздрогнул, завидев ее обнаженную грудь, крылья и когти. Лицо у него потемнело.
– Я не понимаю. Похоже на демона.
Сердце у меня упало. Мне нужно было, чтобы он воспринял ее так же, как я сама.
Я рассказала ему, что моя матушка тайно поклонялась Матери, а голос, говоривший со мной уже несколько месяцев, принадлежал ее богине. И пересказала объяснения Беатрис о том, что Мать была древней женой Отца, которую все позабыли, когда тот стал широко почитаем. Едва я упомянула настойку, которую дала мне Хильдегарда, Маттеус восторженно распахнул глаза.
– Ты виделась с настоятельницей?
Я кивнула.
– С ней Мать тоже разговаривает.
Упоминать ее беспокойство по этому поводу я не стала.
Маттеус на мгновение задумался.
– Ты о Богородице?
Я глубоко вдохнула.
– Возможно, это одно из ее имен. Только то, что о ней рассказывают священники, не имеет смысла. Никакая она не Непорочная.
Маттеус снова опустил глаза на фигурку у себя в ладони, внимательно всмотрелся в нее с испугом на лице.
– И… не праведная.
Я кивнула головой.
– И ты уверена, что она не демон?
Он вернул мне фигурку на вытянутой руке.
Я убрала ее обратно в кошель и спрятала тот в траву, которая служила мне подушкой.
– Она не демон. Я клянусь. Она защитница, жаждущая справедливости.
Маттеус кивнул, как будто все понял, но без уверенности. И надолго умолк, прежде чем озвучить следующий вопрос:
– Как далеко ты готова зайти?
– Ты о чем?
– Беатрис дала тебе кинжал. Сказала, что это для защиты. Но повитуха – убийца. Как далеко ты готова зайти, чтобы спасти княжну Урсильду?
Я вспомнила, с какой добротой та отнеслась ко мне в поселении и сколько боли ей уже довелось пережить. А ребенок? Наемница должна была убить и младенца. Мне вспомнилось, как я держала на руках сына мельника. Вспомнились его невинные, просящие глаза. В груди у меня закипел гнев на короля, готового причинить боль чему-то столь беспомощному и чистому.
– Так далеко, как придется, Маттеус. Две жизни в опасности.
– Я знаю. Знаю. Просто… – Он помолчал, силясь облечь мысли в слова. – Я портной. Я никогда не думал, что увижу, как убивают человека. И… ты… эта богиня, которой ты служишь. Она не непорочна. Она жестока…
– Да, – согласилась я. – И в этом нет ничего неестественного. Женщине не обязательно оставаться чистой, чтобы быть добродетельной. Девочки злятся. Матери сражаются за своих детей.
Он пристально посмотрел на меня.
– Маттеус, – добавила я дрожащим от избытка чувств голосом. – Это мое задание. Тебе не обязательно идти со мной. Я пойму.
– Нет! – быстро ответил тот. – Я не могу тебя оставить. Боже мой, твоя жизнь тоже будет в опасности. Я не вынесу собственного существования, если… – Он вздрогнул, не в силах договорить.
– Хорошо. Но я тебя предупредила. Я сделаю все необходимое, чтобы их уберечь.
Маттеус кивнул, как будто все усвоил. Однако еще долго ворочался – тревожась и глядя в темноту, – прежде чем заснуть.
Я проснулась к полудню от хруста веток. Место, где лежал Маттеус, пустовало. Подняв глаза, я увидела его уходящим к деревьям. И решила прокрасться за ним, страшась, что его оттолкнули переживания из-за Матери. Но Маттеус остановился в нескольких шагах от поляны, там, где ручей изгибался, образуя запруду.
Спрятавшись за кустом позади него, я увидела, как он снимает штаны и рубаху. На спине у него оказались длинные тонкие порезы, покрытые коркой засохшей крови. Мне пришлось зажать себе рот, когда я осознала, почему ему не хотелось говорить о своем заточении: люди короля его пытали.
