Книга Готель полностью

Утопая башмаками в сугробах, я зашагала обратно к башне. Поежилась от холода, отворив дверь. И протопала наверх в комнату под крышей на третьем этаже, где спала Кунегунда, одержимая стремлением наконец все разузнать.

Лежавший у кровати кошель раздувался от чего бы то ни было, давшего душе Кунегунды оставить ее тело. Я на цыпочках подкралась к стулу, чтобы посмотреть, что же это такое. Кунегунда не шевелилась. Нечто в мешочке оказалось желтым и сморщенным. Таким сморщенным, что мне не сразу удалось признать в нем кожуру одного из моих золотых яблок, которое Кунегунда, должно быть, высушила на солнце.

Я уставилась на него, не веря своим глазам. Она божилась, что альраун сделает меня восприимчивой к демонам. То есть велела мне его не есть, а потом съела сама? Сердце у меня преисполнилось возмущением.

Кунегунда неподвижно спала на кровати, завернувшись в одеяло. Я почувствовала ненависть, чистую и простую. Мне захотелось ранить ее в ответ.

Я сунула альраун обратно в кошель, чтобы она не узнала, что я знаю. Затем ушла из комнаты, чтобы отмыть руки. А потом долго сидела у себя в спальне, пытаясь осознать смысл своего открытия. Кунегунда до того не хотела, чтобы я слышала послания матери, что солгала мне об опасности альрауна и – я была почти уверена – подсыпала в порошок нечто, подавившее мой дар. Мне вспомнилось, как у нее сверкали глаза, когда она говорила о мире мужчин. Неужели Кунегунда хотела удержать меня при себе, так же как матушка, повязывавшая мне в детстве шнурок на запястье? И боялась, что та скажет мне ее оставить?

Внутри у меня что-то оборвалось. Наверняка так оно и было. В тот первый день в башне я призналась, что матушка велела мне идти к соседней горе прямо перед тем, как Кунегунда забрала альрауны.

Остаток дня я провела, пытаясь решить, как поступить с этим осознанием. Мне хотелось выяснить, что бы ждало меня на соседней горе, если бы я добралась туда без ведома Кунегунды. Вечером я по привычке взялась за мешочек с порошком из крыжовника, который лежал на столике у моей кровати. Тот был маленьким и почти невесомым. Я вспомнила детскую считалку на лепестках ромашки. Стану – не стану, напевали детишки. Надо – не надо? После долгих раздумий, исполненная порывом ослушаться, я решила не смешивать порошок с вечерним напитком и отложила мешочек.

Кунегунда пришла в себя примерно через час. Она спустилась вниз по лестнице в меховых тапочках и плотном халате. По стенам метался свет факелов. В очаге потрескивал огонь. Я сидела за столом и изучала страницу ее травника. Передо мной стояла недопитая чаша вина. К исходу дня мой гнев только расцвел. Это было утомительно. После ужина я прочитала надписи на бирках глиняных кувшинов в передней и сделала немного пряного вина, чтобы успокоиться. К ее пробуждению у меня шел уже третий бокал.

Она вгляделась в мой напиток, опускаясь рядом со мной, и налила порцию себе.

– Сколько я проспала?

– Весь день, – сказала я отрывисто.

– Будь к такому готова, если я сделаю это снова. Душе нелегко улечься обратно в тело. Теперь и тебе пора отдохнуть. Ты покормила воронов?

Я молча кивнула.

– И свиней с гусями? И коз?

– И все повседневное сделала, – сухо отозвалась я.

Кунегунда глотнула вина.

– Что-то не так?

Ярость подступила у меня к горлу, будто желчь. Мне хотелось ей все высказать, уличить ее во лжи, но было страшно, что она меня вышвырнет. Я чувствовала себя в ловушке. Слова вырвались прежде, чем я успела их взвесить:

– Ты все обо мне знаешь. О родителях и о том, как меня воспитывали. О припадках и кошмарах. Ты ждешь, что я буду тебе доверять, подчиняться и верить каждому слову. Но я о тебе не знаю ничего!

Кунегунда посмотрела мне в глаза. И погрузилась в долгое молчание. На миг я усомнилась, что она и вовсе заговорит. Просто полностью обойдет вниманием мою жалобу и снова уснет. Но затем она кивнула, протянула руки к огню, так что пламя озарило ее пальцы красноватыми отблесками, и вновь встретилась со мной взглядом.

– Хочешь, я расскажу о том, как стала хранительницей башни? Это поможет делу?

Я уставилась на нее; на место негодованию плавно приходило любопытство.

Наконец я кивнула.

Кунегунда усмехнулась и покачала головой, подметив мою нерешительность. Затем сделала еще глоток вина и откинулась на спинку стула, прикрывая глаза. Через мгновение размеренно полились слова.

– Когда я была маленькой, родители прочили мне жизнь при церкви. Я не была их десятым ребенком, но у меня были припадки наподобие твоих, и они полагали, что праведная жизнь сможет держать их в узде. Когда мне исполнилось десять лет, меня отослали жить к набожной вдове, которая немедленно принялась заделывать дыры в моем религиозном образовании. С нами жила девочка, которая хотела стать отшельницей, и еще одна по имени Хильдегарда.

После всей остальной ее лжи я усомнилась:

– Ты знала Хильдегарду [9] в юности?

Кунегунда кивнула. Откинулась на спинку стула, потягивая свой напиток и глядя на пламя.