– Я сказала ему, что мы видимся в последний раз, – продолжила Кунегунда, – и с какой же печалью он на меня взглянул. Немного погодя я села на выступающий из воды камень и жестом пригласила его присоединиться. Когда мы оказались рядом, все мои мысли устремились к тому месту, где соприкасались наши бедра. Его близость действовала на меня, будто чары. Меня неистово тянуло к нему. Когда мы посмотрели друг другу в глаза, я поняла то, что мое тело уже знало. Я
Кунегунда замолчала и уставилась в огонь. Пламя плясало у нее в зрачках. Повисло молчание. Я наполнила ее кружку, думая о том, каким расслабленным у нее стало лицо – будто она слишком долго хранила эту наконец-то поведанную тайну. Кунегунда выпила, прежде чем снова заговорить, и было очевидно, что ей хотелось растянуть это мгновение.
– Все было прекрасно, Хаэльвайс. То был самый священный час в моей жизни. Я ничуть не сожалею. Наше поле до сих пор стоит у меня перед мысленным взором. Повсюду росли фиалки, над ними жужжали бражники с рыжими крылышками. Я толкнула его прямо в это цветочное ложе. Я помню их запах под нами, помню оттенок неба над головой. Оно в тот день было голубым и совершенно ясным. Когда все закончилось, мы лежали вместе в этих цветах бог весть сколько времени, пытаясь отдышаться. А потом распрощались. Оставшись одна, я выпутала бутоны и травинки из волос. Почистила платье в ручье. Я никому в поместье ничего не рассказала, те мгновения были только моими. На следующий день мы уехали в монастырь. И по прибытии, когда все уже начали готовиться к принятию обетов, месячные у меня так и не начались.
Кунегунда покачала головой и снова умолкла. Потом продолжила с дрожью в голосе.
– Я была так счастлива, когда поняла, что понесла ребенка. Это была безупречная причина не надевать монашеский платок. Первым делом я сказала Хильдегарде. Я полагала – наивно, разумеется, – что та за меня порадуется. Но ее преданность законам Церкви намного превосходила нашу дружбу. Она стала меня стыдить. Спрашивала, зачем я осквернила свое тело. Хлебнув унижения, на следующее утро перед рассветом я вывела свою лошадь из конюшни и поскакала на юг. Мне казалось, что достаточно признаться во всем родителям, чтобы они отправились к его семье и предложили ему приданое, которое готовили для монастыря. Но когда я пришла и все им поведала, мать с отцом пристыдили меня так же, как и Хильдегарда, и сказали, что дворянин не станет на мне жениться, ибо я себя осквернила.
Кунегунда встретилась со мной взглядом.
– Я их за это возненавидела. И ненавижу до сих пор. Меня осудили за то единственное, что я точно сделала правильно. Я сбежала от них, безо всякой цели устремившись на юг. Спала под открытым небом или в сараях, когда миновала деревни и поселки. Иногда поварихи в тавернах сжаливались надо мной и позволяли помыть посуду в обмен на ночлег. В одном из таких мест кто-то и рассказал мне о матушке Готель, которая помогала женщинам в моем положении. В надежде, что та примет меня к себе, я отправилась на поиски ее башни.
Кунегунда снова посмотрела на меня.
– И уже здесь родила.
Я моргнула, с удивлением поняв, что история подошла к концу. Нас окружала ночь, в комнате стало темно. В очаге подрагивал огонь. Я поморгала еще, потрясенная ее рассказом. Однако, пока я крутила услышанное в уме, все мои сомнения и подозрения вспыхнули вновь. Я подумала о своих снах и о том, как Кунегунда настаивала, будто их насылает демон. Если ей могли сниться вещие сны, то могли и мне. Не в силах подавить горечь, я нахмурилась:
– Как ты узнала, что твой сон был святым? А не посланным демоном?
По ее лицу заметался страх. Глаза на миг стали огромными и перепуганными, как у зверя, попавшего в капкан. Затем она совладала с чувствами, и лицо у нее застыло, будто лед в птичьей купальне.
– Я же не ела альрауна, малышка. Помнишь, что я тебе показывала в книге? Альраун – яд для души. Он вызывает
Я только кивнула, чувствуя вновь закипающий гнев. Теперь сомнений не было.
Она меня обманывала.
Ночью мне снова приснился тот сон. По пробуждении я сперва не могла вытряхнуть видение из головы. Когда мир грез наконец рассеялся, меня пуще прежнего разозлила невозможность услышать голос матушки. Я была уверена, что та пыталась мне что-то сказать, а Кунегунда этого не хотела и мешала. Сев в постели с одеялом в ногах, я взглянула на полоску солнечного света между ставнями. От ярких лучей захотелось прищуриться.
