Я то слушала, то отвлекалась, с трудом улавливая ее слова. Мысли все возвращались к людям Ульриха на дороге внизу и к королевской печати в журнале. Что бы подумал король, если бы обнаружил меня здесь с лошадью его мертвой дочери?
Афанасия продолжала болтать, обводя рукой каменное здание и не замечая моих терзаний.
– Там инфирмарий [11]. А там сад.
Она указала на мощеную дорожку, по обеим сторонам которой раскинулись обширные густые насаждения, зеленеющие почками и поросшие рядами крапивы и одуванчиков.
Я никогда не видела сада, настолько бескрайнего.
– За ним огород с целебными травами.
Между деревьями и верхней стеной устроился гостевой домик с одним маленьким окном за решетчатыми ставнями и с соломенной крышей. Сестра открыла дверь и предложила мне повесить плащ на стену. В углу стоял небольшой стол, за которым можно было есть, читать или шить. Середину комнаты занимала богато заправленная кровать, на которой мне предстояло спать, из стены тянулась труба с рычагом, подводившая воду из реки, а рядом устроили очаг с котлом, чтобы можно было принимать горячие ванны. Я попыталась небрежно кивнуть, как будто готовая узреть такие чудеса, но, по правде говоря, была просто сражена этим рычагом, подающим воду прямо в дом.
Выражение лица, должно быть, выдало мои чувства. Афанасия рассмеялась:
– Все забываю, какое диво здесь проточная вода. На Востоке такое повсеместно.
– Так вы оттуда? – спросила я, тут же пожалев об этом из опасения, что вопрос выдаст мою отрешенность от мира.
Афанасия отвернулась к стене с печалью в глазах.
– Я родилась в Константинополе. Моя матушка, упокой Господь ее душу, там умерла. Я одна вырвалась [12].
Я кивнула, исполняясь сочувствием.
– Упокой Господь ее душу, – повторила, встретившись с женщиной взглядом. – Как давно это было? Моя собственная мать умерла менее полутора лет назад.
Голос у меня задрожал. Афанасия перекрестилась.
– Об иных вещах лучше и не заговаривать. Скоро вам принесут ужин. Вечерня через два часа. Вы пожелаете присутствовать?
Я медленно кивнула, задаваясь вопросом, станут от меня ждать этого или нет.
– Очень хорошо, – сказала сестра, направляясь к двери с развевающейся за спиной вуалью. – Как зазвонит колокол, выходите на улицу. За вами придут и проводят вас к часовне монахинь. А пока же – рядом с бадьей есть мыло и полотенца. Если изволите, перед службой хватит времени искупаться.
Когда дверь за ней со щелчком закрылась, я взглянула на вещи на табуретке возле котла. Потом вытащила из сумки матушкино зеркало и поднесла его к лицу. На меня воззрилось мое смутное отражение, рассеченное трещинами. Торчавшие из-под платка кудри растрепались, лицо покрывала тонкая пленка речной грязи. Глаза казались призрачными и неземными, все того же странного золотого оттенка.
Я со звоном опустила зеркальце на табурет и взяла мыло. Вроде того куска, которым я пользовалась в Готель, но намного более душистое, оно источало аромат айвы с нотками каких-то незнакомых пряностей. Полотенце для рук было соткано из чистого льна и украшено по краям изящной вышивкой. Когда я покачала рычаг, насос подал воду прямиком в трубу, как будто по волшебству. Приятно оказалось поработать, надавливая на ручку и поднимая ее обратно.
Я наполнила котел, поднесла его к очагу и разожгла огонь. И пока вода грелась, стала думать о Маттеусе и молиться о его безопасности. У меня не шли из головы слова его матери о страже. Куда он пропал? Отчего у них дома царил такой беспорядок? Маттеус был ни в чем неповинным портным. Зачем бы он мог понадобиться страже?
Тут мне пришла в голову возможность, о которой я раньше не задумывалась. Что, если Маттеус и Феба поссорились, и он ее бросил? Тогда его отец был бы расстроен, потому что они утратили недавно обретенное положение. Но с какой стати это могло как-то касаться стражи? Мне захотелось повыдергать себе волосы, так мало в этом виделось смысла. Оставалось надеяться на скорейшую встречу с королем, которая позволила бы мне убедиться, что с Маттеусом все в порядке.
Когда вода достаточно согрелась, я опрокинула котел в ванну. И каким же облегчением было в нее погрузиться! Тепло успокоило ноющие мышцы. Мыло наполнило воздух ароматом айвы. На один блаженный момент я позабыла все свои страхи. Остались только я и вода.
Вот только, принявшись тереть кожу и глядя на то, как грязь сходит мутными клубами, я подумала об Ульрихе и о том, что никаким мылом никогда не смыть его прикосновений. А потом вспомнила о стражниках, которые в любой миг могли понять, что я уже здесь.
Когда раздался стук, я подскочила. Вода выплеснулась из ванны. Я поскользнулась на гладком дне, уцепилась за край – притихшая, обнаженная, со стекающими с тела каплями – и уверенная, что они пришли за мной. Где в этом доме можно укрыться? Может, получится ускользнуть через окно?
– Госпожа, – раздался приглушенный голос из-за двери. – Я принесла вам рагу.
Чувствуя себя дурой, я снова опустилась в воду.
– Входите.
