Служанка оказалась послушницей с лукавой улыбкой, соломенными волосами и загорелой, обветренной кожей. На ней были обычные, простые одежды, не похожие на наряд сестры Афанасии. При виде подноса с едой у меня заурчал живот.
– Скажи-ка, – попросила я, стараясь говорить спокойно и произносить звуки так же, как Кунегунда. – Сюда пускают людей короля? Стражников и прочих?
– Людей короля, госпожа?
– Я видела его печать в журнале.
– Граф, опекающий это аббатство, – сводный брат короля. С тех пор как довершили строительство, на верхний уровень не пускали никого, кроме брата Вольмара да священника. Даже привратник провожает посетителей только до верхних ворот.
Меня охватило облегчение. Я закрыла глаза.
– Кто он такой? Привратник.
– Я не знаю, – отозвалась послушница извиняющимся голосом. – Они тут меняются каждую неделю, госпожа. Сменяются каждую неделю.
– Почему ты обращаешься ко меня «госпожа»? – спросила я, расслабившись и позабывшись из-за того, что привратник оказался не из королевских приближенных.
Лицо у нее стало озадаченным.
Я осознала свою ошибку. Дворянка бы не стала удивляться, что к ней относятся с таким почтением.
– Прошу, называй меня Хаэльвайс. А тебя как зовут?
– Вальбурга, госпожа, – сказала девушка, приседая в поклоне. – То есть благородная дама Хаэльвайс. Изволите отведать обед?
Она сняла крышку подноса с едой. В хлебной краюхе дымилось чудесно пахнущее рагу. Говядина с морковью и пастернаком. И чесноком.
Лишь благодаря силе воли я не выпрыгнула из ванны и не нырнула в тарелку.
– Да. Премного благодарю, Вальбурга.
Нутро свело от голода.
Оставалось надеяться, что на верхнем уровне сейчас не было упомянутого монаха, поскольку я вылезла из воды раньше, чем за послушницей затворилась дверь. И поглощая рагу, залила пол водой с насквозь мокрого тела. Но даже не удосужилась вытереться, пока не доела все подчистую. Обсохнув и одевшись, я проглотила последний кусочек одного из сушеных альраунов, отметив, что осталось всего два плода. Потом забрала волосы, натянула сорочку и принялась вышагивать по комнате, желая поскорее рассказать Хильдегарде о преступлении Ульриха.
Заслышав колокол, зовущий к вечерне, я выбралась на крыльцо и стала ждать, что за мной придут и сопроводят в монастырь. За время моего купания над аббатством прошел небольшой дождь. Почки на деревьях в саду ярко зеленели и блестели на солнце. Немного погодя появилась сестра Афанасия. На мое приветствие она лишь кивнула головой, плотно сжав губы. Ключи на кольце у нее в руке звякнули, когда она провернула замок на монастырской двери.
Тяжелые створы со скрипом отворились. Монастырь пронизывал розовый сумеречный свет. Церковь внутри сияла свечами у расписанных фресками стен. На одной был изображен юноша в паломничестве. На другом он же лежал больным, а у постели стояла его мать. Обе сцены, как я узнала потом, были из жизни святого, похороненного в склепе.
Дверь рядом с алтарем вела в часовню монахинь. Я выбрала себе место, шагая в мерцании свечей. Больше никого не было. На полке перед моей скамьей лежало семь псалтырей. Я взяла один в руки, увидела текст на языке священников и положила книгу обратно. Вскоре начали появляться сестры в венцах и вуалях, шагавшие под тихий шелест белых одежд, таких же, как у Афанасии. Две дюжины сестер, каждая из которых несла по свече, которые они затем ставили в подсвечник на стене, постепенно заливавший светом темную комнату. Послушниц же на службе не оказалось вовсе.
Последней в процессии шла пожилая монахиня со свечой более крупной, чем у всех остальных. Матушка Хильдегарда. Мне захотелось немедля воззвать к ней, но я прекрасно понимала, что не стоит прерывать службу. У настоятельницы были серебристые волосы, кожа цвета кости и такие же одеяния и вуаль, как у остальных монахинь. Когда она опустила свечу, взор в мерцании пламени у нее как будто бы сверкнул бледным золотом. Это выглядело почти зловеще. Я на мгновение задумалась, не ест ли она альраун. Но затем матушка с улыбкой отступила в тень, и глаза у нее словно потускнели и приобрели более обыденный бледно-карий оттенок. Возможно, я все себе вообразила из чистой надежды и отчаяния.
Вскоре следом за ней пришел священник, размахивавший кадильницей с благовониями, запах которых напоминал церковь, в которую ходил отец. Пока читалось благословение, дым поплыл к потолку; затем священник завел незнакомую молитву. По ее завершении Хильдегарда кивнула дочерям. Все потянулись за псалтирями. Присмотревшись к словам под каждым из них –
