Книга Готель полностью

Теперь мне еще отчаяннее хотелось с ней поговорить, но она так и не посылала за мной, сколько бы служб я ни посещала и как бы часто ни попадалась ей на глаза. Я так извелась, что меня подмывало накричать на нее прямо в часовне, но я знала, что этим только испорчу дело. Я стала забивать голову попытками разобраться в языке, на котором сестры пели во время служб и молились перед ужином. Распутывание закономерностей и правил меня немного отвлекало. За едой я расспрашивала сестру Афанасию о молитвенном чтении. Наш шепот, казалось, беспокоил сестру, которая всегда сидела рядом с ней – высокую женщину с черными волосами, туго забранными под вуаль, частенько находившую повод прикоснуться к руке Афанасии. Всякий раз, как я задавала той вопрос, она плотно сжимала губы, яростно накалывала на нож свой редис и посылала в мою сторону испепеляющие взгляды.

Тем не менее Афанасии, похоже, нравилось учить меня латыни. После почти недели разговоров за едой я предложила ей видеться днем, когда ее товарку, как я полагала, не будет беспокоить наше общение. Мне хотелось верить, что Афанасия, встречавшая посетителей у врат, была у настоятельницы на особом счету; возможно, произведи я хорошее впечатление, она бы замолвила за меня словечко.

Однажды мы гуляли по саду и говорили о псалмах этого дня. Неподалеку послушница в обычной одежде сидела на коленях на земле и напевала себе под нос, засаживая семенами еще пустые грядки.

– In media umbrae mortis, – проговорила я, останавливаясь возле капусты и подмечая скорбное звучание этого предложения. – Так вы говорите, что umbrae – это тень? А mortis – смерть?

Та кивнула с любопытством на лице:

– Продолжай.

– In media umbrae mortis. Так печально звучит.

– Да, – согласилась сестра, ища мой взгляд. – Под стать смыслу.

– Non timebo mala мягче. А вот quoniam tu mecum es…

– Сколько раз вы слышали этот псалом прежде?

Я почувствовала, что краснею.

– Вероятно, немало, но не представляя его значения.

– Вы когда-нибудь думали принять обет?

Я молча уставилась на нее. Мне ни разу не приходило в голову остаться в аббатстве насовсем. Да, праведная жизнь подарила бы мне дом и спасение от таких людей, как Ульрих, но фигурка здесь не работала, матушка со мной связаться не могла, а главное, голая правда заключалась в том, что я бы нарушила любую клятву в одно мгновение ради Маттеуса.

Афанасия заметила мои сомнения.

– В святой жизни есть свобода. Возможно, в это трудно поверить, ведь мы заперты и отрезаны от остального мира. Но каждое утро я просыпаюсь здесь и чувствую себя много вольнее, чем было дома. – Голос у нее задрожал, и сестра посмотрела мне в глаза. Я кивнула, гадая, что именно та имела в виду. – Хильдегарда – милосердная мать-настоятельница. Это лучше, намного лучше, чем все иное. Dominus regit me, et nihil mihi deerit. – У нее выступили слезы. – Подумай об этом, – добавила Афанасия с торжественной улыбкой.

Я заставила себя снова кивнуть, не желая терять ее расположение.

На второй неделе моего пребывания в гостевом доме над аббатством пронесся ураган; когда Вальбурга принесла мне завтрак, за окном клубились тучи. Послушница только успела закрыть дверь, как небо рассекла молния. Торопясь затворить ставни, она чуть не разлила мою воду. От грома, казалось, содрогнулась земля. С крыши сползли несколько клочьев соломы, размокшей от внезапного потопа.

– Сколько шуму с небес, – сказала Вальбурга, протягивая мне чашку розовой воды и округляя глаза в деланом возмущении. – И помех строительству. Словно Господь недоволен своим зодчим.

Я чуть не расплескала напиток, так сильно рассмеялась. Все знали, кто продумывал каждый цоль каждой постройки.

С Вальбургой мы подружились в первую неделю моей жизни в аббатстве. И стали всякий раз, как она приносила мне еду, обсуждать жизнь за его стенами. Она рассказала мне о юноше, который хотел на ней жениться. Я рассказала ей о Маттеусе, о своем медленном пути к женскости и о пузырьке с маслом, полученном от бабушки и почти опустевшем. Вальбурга считала, что Хильдегарда сможет помочь мне и с этим, и с запасами альрауна, который, как я ей сказала, я ела для сдерживания припадков. Послушница отзывалась о настоятельнице с занятной смесью благоговения и цинизма.

Со всеми остальными сестрами я в разговорах осторожничала. Но Вальбурга была простой и не отличалась почтительностью. Она сплетничала и рассказывала истории. Ее воспитание очень напоминало мое собственное. Мне показалось, что из всех моих новых знакомых в аббатстве она менее всех впечатлится, если и разгадает мое притворство.

– Ты что-нибудь знаешь об этом месте? – спросила я за завтраком в тот день. – Что здесь было до того, как Хильдегарда возвела аббатство?