Некий жутковато звучавший инструмент в соседней комнате сыграл долгую гулкую ноту. Матушка Хильдегарда подождала, пока звук утихнет, открыла рот и запела. Ее голос, подобный колокольному звону, затянул гимн, подымаясь и опускаясь по незримым ступеням. Лицо настоятельницы в свете большой свечи засияло, глаза загорелись – вот она, опять та слабая золотая вспышка, – и весь облик запылал радостью. Ее дочери подхватили пение, следуя за мелодией, будто эхом. Через мгновение лица у них тоже просветлели, а голоса задрожали от избытка переживаний. Мне стало интересно, чувствуют ли они присутствие Бога, хотя для меня самой тот был ощутим здесь не более, чем в церкви отца.
Служба двинулась дальше, сестры попеременно пели и молились на языке церковников, излучая радость. Завидуя такому восторгу, я закрыла глаза и вытянула руку в попытке узнать, способна ли сама воспринять нечто похожее, однако, несмотря на тонкость этого места, ко мне ничего не пришло. Только пустота и та самая тревожная
На глазах у меня выступили жгучие слезы. Пришлось постараться, чтобы подавить чувства. Не знаю, почему я вообще чего-то ожидала, но от того, что ничего не случилось, мне стало необъяснимо горько. Сестры радостно пели, разом перелистывая псалтыри и заполняя часовню слитным шелестом страниц. Я отложила книгу, отказавшись от попыток повторять за ними. Затем нащупала фигурку у себя в кошельке, потерла каменные изгибы, потянувшись мыслями к матери. И взмолилась:
Матушка Хильдегарда не послала за мной ни на другой день, ни на следующий за ним. Иногда она проходила мимо, шагая к воротам монастыря и обратно с восковой табличкой под мышкой и едва замечая мое присутствие. Я безоговорочно убедилась, что на улице глаза у нее действительно отливают золотом, загораясь ярче на солнечном свету, но не знала, из-за альрауна ли это или такой оттенок радужек у настоятельницы от природы. Иногда с ней ходил брат Вольмар, пожилой монах, служивший у нее писцом. Я бы солгала, если бы сказала, что ни разу не испытала порыва встрять в их беседу, но к Хильдегарде не обращалась ни одна из сестер, которых она миновала, а я была всего лишь скромной гостьей.
Большая часть тех первых дней прошла в томительном ожидании приема. Я больше не ходила на службы и покидала домик только ради приемов пищи. А ночами сжимала в руках фигурку, отчаянно пытаясь понять, зачем матушка отправила меня в аббатство. Я потирала камень, но тот больше не отзывался гулом; казалось, будто внутри этих стен амулет не имел никакой силы, несмотря на разреженность воздуха. Я заподозрила, что эти земли благословлял некий высокопоставленный церковник – епископ или архиепископ, что и не позволяло фигурке работать.
Подозрения укрепили мой настрой закончить дела в аббатстве как можно скорее. Мысли о приеме у Хильдегарды начали овладевать мной даже во время еды, так что от волнения у меня кусок не лез в горло. Вскоре я снова стала посещать службы, хотя те казались мне однообразными и скучными, – просто чтобы настоятельница меня заметила. Время шло. Ульрих, без сомнения, принимал меры, стараясь избежать наказания за содеянное. Мой сон стали отравлять кошмары; то мне не удавалось сбежать от князя, то его люди штурмовали аббатство. То стражники находили и убивали Маттеуса. Приходя в себя после подобных снов, я снова принималась гадать, что с ним стряслось, но так и не могла понять смысла услышанного. Оставалось напоминать себе, что я снова навещу его, как только покину двор, но этого было ощутимо недостаточно.
Однажды днем, когда Хильдегарда проходила мимо меня по пути в скрипторий, глаза у нее горели так ярко, что я почти уверилась в своей теории с альрауном. Будь это правдой, стало бы ясно, ради чего меня сюда привели. Я нашла огород с травами, о котором говорила Афанасия, и стала выискивать альраун среди посадок. Если Хильдегарда ела его плоды, то наверняка выращивала сами кусты.
Огород был обширен. В одной части я узнала ростки тысячелистника, кровокорня и красавки, которые применялись для лечения язв и ран. Следующий участок был полон побегов трав, сбивающих жар: лапчатки и жерухи. Там же проклевывались горох и бобы, тимьян и рапунцель, медуница и чемерица. Дальше росли хвостатый перец, латук и укроп – растения, о которых травник Кунегунды гласил, как об умеряющих плотские желания. И наконец, на самом краю огорода, я увидела целую грядку альрауна; лиловые бутоны только начинали выглядывать из гущи капустоподобных листьев. У меня зачастило сердце. Там были десятки растений. Наверняка она их ела. Иначе зачем сажать так много? Возможно, настоятельница все-таки что-то знала об этом круге.
