Проходя мимо трав, умеряющих плотские желания, я вспомнила слова Афанасии и с усмешкой подумала, что, реши я оставаться в аббатстве, мне бы пришлось пробраться сюда ночью и съесть
– Нам дозволено собрать две штуки, – сказала Соланж, опускаясь на колени перед грядкой.
В саду не было слышно ни звука, кроме щебетания птиц. Больше никто поблизости не гулял. Присев на землю рядом с Соланж, я учуяла, что земля источает резкий запах, как будто недавно перемешанная с навозом.
Сестра кивнула на два самых крупных куста альрауна.
– У этих, скорее всего, самые развитые корни. Чтобы их очистить, нам придется покинуть аббатство. На другой стороне холма есть родник. Оставим корни в воде на сутки, чтобы все нечистоты из них вымыло. А потом попросим священника их благословить, и матушка Хильдегарда приготовит вам настойку.
Я подозрительно покосилась на растения, напоминая себе о последнем сушеном фрукте, припасенном на случай, если корни не подействуют.
Когда я перевела взгляд на Соланж, та улыбнулась мне и достала из сумки пару перчаток.
– Зачем это? – спросила я, вспоминая о том, сколько раз прикасалась к плодам голыми руками.
– Альраун ядовит, – объяснила сестра, разглаживая кожаные пальцы перчаток. Значит, Кунегунда не лгала. – Особенно семена.
Сердце у меня екнуло.
– Семена?
Та кивнула.
Вылазка в лес, которую матушка совершила накануне того, как слегла. Могла она тогда искать дикорастущий альраун, чтобы набрать плодов на семена? Я вспомнила ее счастливые перчатки для работы в огороде – сплошь усеянные дырами. Если матушка прикасалась к семенам, пока высаживала их в землю, яд мог вызвать ту хворь.
– И каковы признаки отравления альрауном?
Соланж помрачнела.
– Желтая кожа. Лихорадка. Отеки. Как-то раз к нам пришла женщина, которая случайно съела семян. Хильдегарда перепробовала все, чтобы вывести яд. Сок из растолченных в ступке пижмы, буквицы и руты, смешанный с молочаем и запитый глотком медовухи, обычно от всего помогает, даже от мышьяка. Но через три месяца несчастная умерла. А когда мы похоронили ее на кладбище, из ее могилы пророс свежий альраун. Вот откуда мы их взяли.
Во рту у меня пересохло. Земля под ногами закружилась. Сверху обрушился жар солнца. Матушка
Правда оказалась невыносимо тяжелой.
Сестра Соланж заметила слезы у меня на глазах, но поняла их причину по-своему.
– Это печальная история. Что есть, то есть. Упокой Господь ее душу. Эту женщину звали Агнес. – Над головой у нее жужжала муха. – А вот байки о корнях, чтобы вы знали, неправда. Они не визжат, когда их вытягиваешь из земли.
Я вытерла лицо рукавом рубашки, пытаясь взять себя в руки.
– Уж сколько дюжин я собрала. Ни звука не издают.
Она достала из сумки железную лопатку, добротное на вид орудие, выкованное одним куском. Пока Соланж раскапывала почву вокруг корней первого растения, я вспоминала ту, которой пользовалась матушка. Деревянную поделку, ручка у которой была примотана к мастерку бечевкой. В голове зазвучала песня матери, которую она пела, работая в огороде.
Каково было любить кого-то настолько, чтобы пожертвовать собой?
Должно быть, я долго смотрела куда-то в пустоту. Потом моргнула и пришла в себя, и моим глазам снова предстал сад аббатства. Старания сестры Соланж обнажили корневища: серое бесформенное нечто. Послушница ухватилась за растение рукой в перчатке и вытянула его из грядки целиком. Прозвучали разве что треск стеблей и шлепки падающей земли. Корень был не настолько похож на человечка, как на рисунке в книге Кунегунды, и напоминал скорее серую морковь, чем живое существо.
Второе растение тоже позволило себя выкопать без лишнего шума. Я с прищуром смотрела, как женщина отряхивает более характерный образчик с узловатой головой, туловищем, тонкими ручками и ногами-морковками.
Бросив корень в сумку, Соланж взглянула на меня.
– Ваша лошадь ведь у нас на конюшне? Родник довольно далеко, нам бы лучше отправиться верхом.
Я пошла следом за ней к воротам, глотая тревогу и стараясь призвать былое предвкушение поездки к святилищу. По мере того как мы спускались по лестнице, иной мир отступал. Я отстала от Соланж, натягивая капюшон на лицо, чтобы утаить не только свою личность, но и слезы.
Небель обнаружилась во втором, благословенно сумрачном стойле за поглощением сена из полного до краев мешка. При виде нее сердце у меня переполнилось нежностью. Лошадь приветливо заржала, а ее огромные глаза взглянули на меня как будто с сочувствием к тому раздраю, в который превратилась моя жизнь.
– Скучала по мне, девочка? – прошептала я.
Та уткнулась носом мне в ладонь.
Я вспомнила слова Рики о том, как тщательно она заботилась о Небель. И с уколом вины осознала, что лошадь наверняка впервые так долго простояла в конюшне без возможности размяться.
