Судья Борислав уже не поднялся. Лежал в своей опочивальне, укрытый по самую бороду одеялом лоскутным, ко всему равнодушный, не шевелился.
Все это - напряжения минувшего дня, бессонная ночь, утренняя суета - подействовало на Сверчка самым ужасным образом. Носить в себе страшную тайну ему было невмоготу, но и поделиться с кем-то он не мог. И это сводило его с ума. Ему то начинало казаться, что его жестоко обманули, то его переполняла жалость к себе, то снедало чувство вины, то охватывал страх при мысли о неминуемом наказании, то становилось совершенно безразлично все на свете. Он выслушивал соболезнования, но сочувствовали не ему, а Бориславу, которому с каждым часом становилось все хуже, а его состояния никто не замечал.
В конце концов, не выдержав, Сверчок убежал в свои покои, воскурил благовония пред домашним алтарем и начал иступлено молиться богам, обещая сделать щедрые подношения всем храмам, после того, как станет правителем. Только бы никто ничего не прознал… И поскорей бы все закончилось. Он плакал, уже не думая о красоте лица - о том, что глаза будут красные, и лицо опухнет. Потом, обессилев, забрался на широкое ложе и, свернувшись клубком, пролежал так невесть сколько, глядя перед собой пустыми, стеклянными глазами. Временами он забывался в тяжелом сне, но всякий раз ему снились кошмары, и он вскакивал с криком, весь в холодном, липком поту. Торша заходил поглумиться. Мол, и в кого это ты, братец, такой слабак. Еще возмутился, что весь дом благовониями пропах, задохнуться можно. И добавил злобно, что дед все никак не подохнет, добить бы его, да закон запрещает.
Навестил его в тот день и Скосырь Горемыкыч. Сверчок поначалу даже не понял, происходит ли это во сне или наяву. Шагнул Скосырь прямо из каменной стены и стал кружить вокруг ложа черной тенью, и плащ развевался у него за спиной, как крылья вестника смерти.
- Ты погоди чахнуть. Ты мне нужен в ясном уме и здравом рассудке, - шептал он. - Еще не все завершено. Вдруг мне твоя помощь понадобится. На-ка, прими лекарство. - И чарка, Скосырем наполненная, поплыла по воздуху, не расплескав при этом ни капельки.
От средства того, чудодейственного, туман в голове рассеялся, легкость во всем теле появилась. К Сверчку вернулась тяга к жизни.
- Только не давайте никому деда выносить из дому. Его отсюда только мертвым должны вынести, - предупредил Скосырь на прощание братьев.
Борислав Силыч умер вечером, сразу после захода солнца. Из храма пришли служки, омыли тело, платом обмотали отпавшую челюсть, запеленали с ног до головы, только лицо оставили открытым. Как того требовал обычай, внуки судьи, его единственные родственники, до рассвета несли ночные бдения возле покойного. Торша, не считая себя обязанным выполнять семейный долг, уснул почти сразу. Сверчок же, не зная, чем заняться, давил червей, которые, по сравнению с давешним, выползали уже значительно реже. А когда ему надоело, скатал из воска шарики и забил ноздри покойника, не испытывая при этом ни страха, ни почтения. Теперь-то уж он мог без дрожи в коленях смотреть на лицо деда, которое перестало быть грозным и строгим. Однако твари в мертвой голове продолжали копошиться до самого рассвета, приподнимая железные бляшки, лежавшие на глазах.
С восходом солнца тело Борислава, завернутое в алые покровы, вынесли из дома на носилках, убранных цветами. Торжественно и печально процессия двинулась на кладбище. Народ высыпал на улицы, чтобы проводить Верховного судью в последний путь. Вдоль дороги стояли горожане с печальными лицами, плакали женщины. Во время правления Борислава Силыча много бед обрушилось на Небесные Врата, но поминали судью только добрыми словами, и не потому, что о мертвых не принято говорить плохо - он действительно был мудрым, справедливым, добросердечным человеком, терпеливым и работящим, обладавшим исключительно одними достоинствами.
На кладбище все было приготовлено для похорон, сложена поленница для погребального костра, на аллее памяти выкопана ямка для урны с прахом. Если великан не оставлял особых распоряжений, как это сделал Велигрив, его тело сжигали. Таков был древний обычай. По поверью, душа великана с дымом возносилась на небеса. Простых же людей хоронили в земле, следуя Священному писанию, где было сказано, что взятое из земли должно вернуться в землю. Правда, в последнее время обычаи изменились. Теперь, когда кладбища переполнились, стали сжигать всех покойников, разве что, для велей поленницу делали повыше.
Поминальное пиршество было устроено во Дворце судей, где на время траура отменили все заседания. Но судьи за столом все равно не могли не вести разговоры о выборе нового главы и о планах на ближайшее будущее.
