Ухожу по вечерам гулять в ту сторону, где все заброшено, включая пляжи. А больше некуда – или направо, или налево. В этой части находится только одно чудом выжившее и выстоявшее здание пансионата «для детей и родителей с детьми». Да, и такое было. Я застыла, не веря своим глазам. Неужели сохранилось? Мама никак не могла достать путевку в такой пансионат, чтобы мы жили вместе. А достала в тот, где можно было «заселяться» без детей. Восемнадцать плюс, как сказали бы сейчас. Детей размещали рядом, на снятых квартирах, в коридорах и сараях, – в округе сдавался каждый угол. Чем ближе к пансионату, тем дороже койко-место. Снятый угол, кстати, стоил почти столько же, сколько путевка. Кто придумал такую извращенную форму отдыха, не знаю. Человек, который или не имел детей, или ненавидел их. Я спрашивала у мамы, почему не могу жить с ней. Она отвечала, что в этот пансионат с детьми не заселяют, а в тот, где заселяют, путевку не достать.
– Почему тогда ты не можешь жить со мной? – отказывалась понимать я. – Сняли бы квартиру и жили вместе.
Мама не отвечала. Ей отчаянно хотелось пансионата, готового питания трижды в день, а не добывания пропитания и стояния у плиты. Хотелось и развлечений в виде дискотеки, коллективных игр на пляже. Хотелось, наконец, попасть в такой пансионат. Хоть раз в жизни. Мама была еще молодой женщиной, не замужем. Конечно, ей хотелось внимания, развлечений и свободы.
Я жила в коридоре, где стояли две раскладушки. Помимо меня в этой квартирке у предприимчивой тети Наташи жили и другие дети. Квартира и была приспособлена для детей, чьи родители отдыхали в пансионате. По три кровати в каждой из трех комнатушек. Плюс две раскладушки в коридоре и раскладывающееся кресло-кровать на кухне. Туалет во дворе, на пригорке. Там же – летний душ за драной занавеской. Рукомойник с пимпочкой. Туалет нужно было обязательно закрывать на ключ и сдавать его тете Наташе, которая жила в доме по соседству. Отчего она так за туалет переживала, не знаю. Каждый раз выдавала ключ, будто не от туалета, а от сейфа. Двери же дома вообще никогда не закрывались, даже на ночь. К нам могла ввалиться пьяная загулявшая компания, перепутавшая дворы и калитки. Или родная мать по дороге из ресторана заскочить «поцеловать на ночь». Мог завалиться неизвестный мужик и притащить здоровенный арбуз. Да, ночью. До двух-то вообще не считается – это еще вечер. Многие уезжали из пансионата ночными поездами и заезжали тоже в ночное время.
Естественно, мы не спали, давая возможность вытащить или затащить чемоданы. Я вообще не спала по ночам, мучаясь то от звуков, то от комаров, которые слетались стаями, – никаких фумигаторов в те годы не существовало. Только липкая лента на кухне, усеянная трупами мух и мошкары. Влажная духота, крики с улицы, заезды, отъезды – тетя Наташа старалась, чтобы койко-место даже дня не простаивало. Оно и не простаивало. Наша хозяйка нюхала постельное белье. Если считала его не очень грязным, то и не меняла перед следующим заезжающим ребенком. Из-за этого предпочитала заселять маленьких детей – до двенадцати лет. Те еще не пахнут подростковым потом. Пахнут цветами, а не грязью.
Особенно тетя Наташа не любила девочек-подростков. Нюхала головы. Объясняла, что девочки в возрасте двенадцати-тринадцати лет пахнут головой, а не подмышками. И именно от головы исходит неприятный запах. Не знаю, почему тетя Наташа так считала. Я нюхаю сейчас голову своей дочери-подростка, и она все еще пахнет цветами.
Квартирка тети Наташи пользовалась популярностью. Любое материнское сердце, если оно и имелось у наших родителей, тут же успокаивалось, когда взору представали спящие в комнатах дети. Раз детей много, значит, все хорошо. Другие же живут – и ничего. Не жалуются.
– Как вам здесь? Хорошо? – спрашивала какая-нибудь мамочка, решившая пожить отдельно от любимого чада.
– Хорошо, – дружным хором отвечали мы.
Тетю Наташу мы не боялись. Этим «хорошо» убеждали сами себя в том, что да, все хорошо. Ну скажешь, что все плохо, и что изменится? Ничего. Все равно останешься жить у тети Наташи, пока у родителей не кончится срок путевки. Да, мы боялись не тетю Наташу, а собственных матерей.
– Веди себя хорошо, иначе нам придется уехать, – убеждала очередного плачущего ребенка мать, доставшая вожделенную путевку. – Я не смогу вернуть деньги, а ты знаешь, что я год на эту путевку собирала.
Мы боялись, что родители потеряют из-за нас деньги и не смогут отдохнуть. Поэтому терпели и тетю Наташу, и житье в коридоре на продавленных раскладушках. Лишь бы нашим родителям было хорошо. Они же «убиваются на работе ради нас». Детское самопожертвование – самое ужасное, что могла изобрести природа. Наше поколение жертвовало собой ради родителей, а не наоборот.
– За кормежку я не отвечаю! – предупреждала каждого родителя, чаще родительницу, наша хозяйка.
