Он, Потапов, ведь с пеленок с ней, с внучкой. И из роддома лично забрал. Зять есть, конечно, как же без отца-то ребенку? Попробовал бы сбежать, лично бы догнал да ноги выдернул. Нет, не выдернул, пристрелил бы сразу. Да зять и не пробовал, надо признать. Обожал жену и дочь. Тестя боялся и уважал. А вот бабушки у Анюты не было, что оставалось для генерала саднящей на сердце раной. Потапов жену похоронил рано, больше не женился, да и не собирался. Зачем ему? Когда и дочь, и внучка под боком, рядом. Квартира большая – всем места хватило. Зять в командировках в основном. Правильно, пусть деньги зарабатывает. С отцовской стороны Анечка тоже осталась без бабки с дедом. Отца зять и не знал. А мать скончалась за год до рождения внучки. Потапов никому в этом бы не признался под дулом пистолета, но был счастлив – Анечку у него никто отнять не мог. Никакой конкуренции. Он – единственный и любимый дед.
Он ее и купал, и пеленал, и укачивал, гудя на одной ноте военные марши и строевые песни. Петь не умел, зато «пурум-пум-пум» выдавал точно в такт. А уж когда Анечка ползать, потом ходить начала, генерал совсем счастливым стал. С характером девка. Упрямая, упертая. Будет пыхтеть, но доползет до цели. Вся в деда. Он такой же. Телец, да еще в год Быка родился. И Анечка тоже.
– Давай, бошки-барашки, – говорил дед, и Анечка радостно хохотала. Прикладывала свой лобик к его, и они «бодались», приговаривая: «Бош-ки-бараш-ки, бош-ки-бараш-ки».
– Ты ж моя барашечка, – умилялся генерал.
Самостоятельной рано стала. Первое слово – не «мама», не «дай», а «сама». Чуть что – сама. Говорила – «ама!» Кормить не позволяла – вырывала ложку. Одевалась, пытаясь застегнуть молнию. Злилась, если не получалось, могла расплакаться, но все равно упрямилась, не позволяя помочь. Мать не выдерживала. Застегивала, помогала обуться. Иначе опоздаем в садик. Анечка плакала, возмущалась, отказывалась уходить. А он, дед, терпеливо ждал. Ну опоздаем, придем попозже. Лишь бы не плакала. Пусть делает, раз ей надо непременно самой справиться.
Старше стала, у генерала сердце совсем заходилось – умная девка. Не голова, а целый генштаб. И мозг мужской, не бабский, холодный, трезвый, без сантиментов. За своих убьет, если потребуется. Дружить умеет. Верная. С ней не только в разведку, на смерть пойдешь, не задумываясь. Где ж она себе мужа под стать найдет? Да генерал всех кавалеров готов был из табельного оружия заранее поубивать за слезинку ее малейшую. Пусть только попробуют обидеть. Ну вот куда она опять едет? Одна. Зарабатывать сама хочет. Нанялась танцы вести у детей в лагере семейном. Да и он, и мать с отцом ей все готовы были оплатить. Так нет же – гордая. Учится, за медаль бьется, поступать собралась только на бюджет. Уперлась – и все, не сдвинешь. На платном учиться не станет, лучше работать пойдет. А ему каково ее отпускать? Маленькая ведь еще. Его Анютка, внученька, сердечко, бошки-барашки. До сих пор иногда подбежит, уткнется лбом, застынет на пару секунд и дальше бежит. А ему и не надо больше. Чувствует – с ним она, не отдалилась, не взъерепенилась. Доверяет, советуется. Дорогого стоит. Он слушает, кивает.
– Дед, ну ведь правильно? – не плачет, сдерживается.
Он кивает: конечно, правильно, раз так решила.
– Ну как ты ее отпускаешь? – обращался генерал к собственной дочери.
Та пожимала плечами. Знала, что запрещать бесполезно. Все равно по-своему сделает. Как запланировала, как решила.
– Ты сам ее этому научил, – отвечала всегда дочь.
А все равно сердце болит за Анютку. Страшно. Ну вот куда опять на ночь глядя собралась?
– Дед, не волнуйся, я, если что, могу и с ноги влупить, – хохочет. Целует его, прижимается лбом и убегает. Когда успела вырасти? Только вчера в том углу кроватка ее стояла. А он качал.
