Жил Гринёв не очень далеко, поэтому Багрянов решил прогуляться. Он вдыхал волнующий аромат осени, любуясь сонной Москвой, нежащейся под лучами прохладного солнца. Спустя пятнадцать минут Сергей стоял возле двери квартиры Гринёва и терзал звонок, вот только открывать ему никто не спешил. Поэт хотел уж было уйти, как совершенно машинально дёрнул ручку и дверь неожиданно поддалась. Багрянов в волнении закусил угол губ и вошёл в темноту квартиры. В нос ударил неприятный гнилостный запах.
– Никита? Ты дома? – позвал Сергей.
Тишина была слишком гнетущей, словно здесь вот-вот должно было что-то случиться. По крайней мере, именно об этом подумал Багрянов, проходя вглубь квартиры. Дверь в гостиную была закрыта, и Сергей тихо отворил её. Взгляд скользнул по интерьеру. В комнате царил бардак, на столе валялись листы бумаги и тетради, карандаши и перья, на мебели серел тонкий слой пыли, а запах стал значительно сильнее. Поморщившись, Багрянов зажал нос и посмотрел направо, где, насколько он помнил, находилась дверь в спальню. Увиденное заставило его ахнуть: на батарее центрального отопления, расположенной рядом с кроватью, висел в петле Гринёв.
Первые секунды парень даже не поверил своим глазам. Зажмурившись, он тряхнул головой и убрал руку от лица. Ему стало так дурно, что вонь перестала иметь какое-либо значение. Еле передвигая ногами, Серёжа подошёл к двери и прошептал:
– Никита… Никита… Ты… что?
Но Гринёв не ответил. Багрянов, тяжело дыша и подрагивая от ужаса, переступил порог и прошёл в комнату. Приблизившись к трубе, он увидел высунутый язык Никиты, его голубоватое, начавшее разлагаться лицо, трупные пятна омерзительно проступали на его коже, взгляд остекленевших глаз был направлен в угол, шея искривлена. Сергей попятился назад. Ударившись спиной о дверной косяк, он вывалился в гостиную и, шагая спиной вперёд, добрался до коридора. Сердце билось в груди, как сумасшедшее, взгляд заметался по сторонам и остановился на телефонном аппарате. Багрянов, ничего не соображая, начал звонить в милицию. Сделать это удалось не сразу – пальцы сильно тряслись.
– Отделение милиции, говорите! – раздался строгий голос.
– Умер… человек… в петле, – выдавил Багрянов, накрывая ладонью шею.
– Адрес?
Сергей назвал его.
– Представьтесь.
Багрянов представился.
– Будьте там, гражданин! Никуда не уходите!
– Ага… – поэт выпустил трубку, и та ударилась о комод.
Сергей согнулся пополам, и его обильно вырвало прямо на паркет.
Спустя час он, бледный и понурый, стоял у двери квартиры Трофимовых и нажимал на кнопку звонка. Сначала было тихо, потом послышались решительные шаги, щёлкнул замок, и на поэта удивлённо уставились зелёные, густо накрашенные глаза.
– Серёжа! Что-то случилось? – воскликнула Алла, отходя в сторону и пропуская ёжившегося Сергея в квартиру.
– Гринёв повесился, – почти что шёпотом ответил тот.
Войдя в коридор, он сильнее втянул голову в плечи, его уши были красными от холодного ветра.
– Боже! – Алла приложила руку к губам, услышанное явно повергло её в шок. Помедлив, она закрыла дверь и решительно попросила Багрянова снять пальто и пройти в комнату.
Сергей оказался в гостиной с белыми стенами, большой и холодной, заполненной антиквариатом.
Трофимова села на диван, теребя жемчужные бусы. Багрянов приблизился к ней, и, жмурясь от боли в заднице, опустился на пол, кладя голову на колени женщины. Та положила на неё свободную ладонь и принялась осторожно перебирать пряди Серёжи.
– Так к маме хочется, – пробормотал поэт, прикрывая глаза.
– Что? – рассеянно спросила Алла, ещё сильнее теребя жемчуг. Она хорошо знала Гринёва.
– Да так, ничего…
Трофимова поглаживала Сергея по волосам, мыслями находясь где-то очень далеко. Багрянов, иногда ощущающий желание тёплых прикосновений, начал потихоньку успокаиваться. Поглядев в потолок, он ровно дышал, слушая, как за окном бедокурит северный ветер.
– Трещины. Вон одна, там другая, – тихо произнёс он, показывая пальцем на побеленную поверхность.
– Ты слишком подавлен, потрясён. Я понимаю, Серёж.
– Ты понимающая…
– Просто я значительно старше тебя, мой милый, – улыбнулась Алла. – Многое повидала.
– Тебе ведь и тридцати нет.
– Не льсти мне, Серёжа. Мне тридцать пять, как и твоему мужу, – женщина тихо рассмеялась.
– О, мой муж, – пробормотал поэт и закатил глаза. – Я унизил себя до неверья, я унизил себя до тоски!
– Возможно, с ним ты остепенишься. Ты такая порывистая душа, тебе нужен человек, твёрдо стоящий на ногах, который позаботится о тебе.
Багрянов фыркнул, желая сказать, как Мелисов о нём уже успел «позаботиться», да промолчал.
– А любовь? – спросил он.
– О твоей любви точно писала Цветаева: «Я буду любить тебя всё лето», – это звучит куда убедительней, чем «всю жизнь» и – главное – куда дольше!»
Сергей открыл глаза и внимательно посмотрел в лицо Трофимовой.
Какое-то время стояла тишина, а потом женщина предложила чай.
– Я бы выпил чего-нибудь. Помянуть надо Никиту, – мрачно ответил Серёжа.
– Сейчас принесу, – улыбнувшись, Алла растрепала и без того растрёпанные волосы молодого человека и, аккуратно приподняв его голову, вышла.
