И вот я дома. Уже наступила ночь. Как так получается, черт возьми, что дни пролетают столь незаметно? Я, к счастью, не Тит42, этот бездельник из Рима, который то и дело хныкал, что теряет время. Я-то ничего не теряю, я доволен своим днем, я его заслужил. Да вот только мне бы хотелось, чтобы каждый день был вдвое длиннее. Одного обычного дня мне слишком мало. Стоит мне приложиться к бутылке, как она пуста; знать, с трещиной? Другие потягивают свое винцо, и оно не кончается. Может, у них бутылка побольше? Черт побери, это была бы такая вопиющая несправедливость, что и сказать невозможно! Эй, там, наверху, трактирщик, отпускающий жизненную влагу под вывеской Солнечный диск, отмеривающий день, отмерь же мне полной мерой!.. Да нет, что я, право! будь благословен, Господи, Ты дал мне способность вставать из-за стола голодным и так любить день (ночь тоже неплоха), что мне все мало!.. Как быстротечен апрель! День только начался и вот уже его нет!.. Неважно! Я насладился сполна и упился допьяна. Нацеловался твоих грудок, апрельская худышка-малышка, грациозная дочь весны… А теперь твоя очередь, ночь! Приветствую тебя! И приемлю. Каждый в свою очередь! Ляжем вместе… Ах ты, черт, но с нами, кажется, ляжет еще кое-кто… моя старуха возвращается…
Тому три месяца я получил заказ на изготовление посудного шкафа с большим поставцом для замка Ануа; чтобы приняться за работу, мне нужно было еще раз взглянуть на замок и место в нем, отведенное шкафу. Ведь предмет мебели все равно что фрукт, который не существует отдельно от дерева – каково дерево, таков и фрукт. И слушать не хочу о красоте, которая везде придется к месту и будет сочетаться с любой обстановкой; это все равно что девка, готовая пойти с тем, кто больше платит. Площадная Венера, не более того. Для нас, мастеров, искусство – это родной человек, гений места, друг, приятель, оно лучше нас выражает то, что все мы чувствуем; искусство – это домовой нашего жилья. Хочешь узнать, каков он, взгляни на его обиталище. Лары созданы для человека, а произведение искусства – для места, которое оно собой заполняет, придавая ему завершение. Прекрасное – это то, что всего прекраснее на своем месте.
Вот я и отправился посмотреть на место, куда смог бы посадить творение своих рук, и провел там часть дня, не забыв подкрепить силы вином и пищей: ведь духовное не должно затмевать телесное. Отдав дань и тому, и другому, я двинулся в обратный путь той же дорогой, по которой пришел в замок.
Весело шагая, я дошел до пересечения дорог, и, хотя я нисколько не сомневался, по какой из них мне следует направить свои стопы, мои глаза вдруг покосились на другую дорогу, которая змеилась в полях среди изгородей в цветах.
«А неплохо было бы прогуляться в ту сторону! К лешему все эти большие дороги, которые ведут прямо к цели! Денек-то какой! И закат еще не тронул небосклона. Не будем, дружище, опережать Аполлона. Всегда успеем. У нашей клуши-крикуши от долгого ожидания язык, авось, не отнимется… Господи, как же приятно смотреть на то сливовое деревце с белой мордочкой! А что если подойти к нему… Каких-нибудь пять-шесть шагов. Смотри-ка, зефир43 срывает с него перышки, и они разлетаются, ну точно снежные хлопья. А сколько вокруг гомонящих живых существ! Да это просто чудо какое-то!.. А ручеек, что журчит, пробиваясь сквозь травку… ни дать ни взять котенок, гоняющий под ковром клубок шерсти. А пойдем-ка вслед за ним. Вот на его пути встала преграда – изгородь из деревьев. Ужо ему! Не пройдет! Ан нет, все же вывернулся, маленький хитрец. Но как ему это удалось? Да вот же, проскользнул под старыми, узловатыми, натруженными стопами вяза с обломанной верхушкой. Вы только посмотрите на этот бесстыдный водоток, экая резвонога! Но куда, черт возьми, заведет меня эта дорога?»
Наступая на пятки своей говорливой тени, я шел, рассуждая про себя о том о сем, и криводушно делал вид, что не знаю, куда заведет меня эта манящая тропка. Ну и лжец же ты, Кола! Ты Улисса похитрей, честь тебе в том и хвала. Так ли уж не знаешь ты, куда тропочка легла! Чуть из замка Ануа, знал ты это! Ну, дела! Час ходьбы и там, на ферме, в твои юные года твоя пассия жила. Кто из нас, она иль я, будет больше удивлен, может, ты, Кола Брюньон? Столько лет с тех пор прошло! А воды сколь утекло! Сталось что с ее мордашкой, все такая же милашка? Те ж ужимки и гримаски у моей зазнобы Ласки? Я готов к встрече с нею, теперь уж нет опасности, что она станет терзать мое сердце, впившись в него своими острыми зубками. Сердце мое высохло, как старая лоза. Да и остались ли у нее зубы? Ах, Ласка, Ласка, как же они сверкали, когда ты смеялась, какими были острыми, твои зубки! Ну и натешилась ты над беднягой Брюньоном! Вдоволь заставила его покружиться, повертеться, поскакать, словно кубарь44, подхлестывая его и так и эдак. И была права, ты ведь из числа невообразимых кокеток. А кем был я? Большим теленком!
