Вот почему, украдкой занося в кладовые памяти ноздри Делаво и то, как вскидывает руками, словно крыльями, кюре, я слушаю их песенку и подпеваю им: «Быть уроженцем города Кламси, вот радость-то, вот гордость, Боженька мерси!» И, клянусь, я так думаю. Хороший у нас город. Город, который видел мое появление на свет, не может быть плохим. Человеческая поросль развивается в нем свободно, вольготно, без шипов, нет в ней злости, разве что она зла на язык, который у нас как надо подвешен. Но и проходясь насчет ближнего (который вправе ответить тебе тем же), делаешь это не со зла, наоборот, даже еще больше любишь его и не наносишь ему ни малейшего вреда. Делаво напоминает нам (а мы и рады этим гордиться, даже наш кюре) о спокойной иронии нашего Нивернейского края посреди безумия, охватившего остальную часть страны, о нашем эшевене Рагоне, отказавшемся объединиться со сторонниками Гизов, со сторонниками Лиги, с еретиками, с католиками, римскими ли, женевскими ли, со всеми бешеными псами или рысями, с теми, кто принял участие в Варфоломеевской резне, отмывавшей у нас свои обагренные кровью руки. Сплотившись вокруг нашего герцога, мы образовали островок благоразумия, о который разбивались волны… Почивший в бозе Людовик41 и погибший король Генрих – можно ли вспоминать о них без умиления! Как мы любили друг друга! Они были созданы для нас, а мы для них. Были у них и недостатки, как без того, все мы одинаковы. Но недостатки эти были такими понятными по-человечески и делали их ближе нам, и уж во всяком случае не такими далекими. Смеясь, мы говорили: «Наш Невер тот еще жен-премьер» или «Год будет урожайным. Детей уродится порядочно. Дамский угодник еще одного произвел на свет…» Да, вдоволь поели мы тогда белого хлебушка. Потому нам так нравится говорить о том времени. Делаво знавал герцога Людовика, как и я. А вот короля Генриха видел я один и пользуюсь этим: еще до того, как меня попросят, я в сотый раз (всегда как первый для меня, и для них, надеюсь, тоже, если они добрые сыны Франции) рассказываю им, как это случилось, как я увидел серого короля – в серой шляпе, в сером платье (локти торчали из дыр), верхом на серой лошади, с серыми волосами и глазами, словом, всего серого снаружи, но золотого внутри…
К несчастью, помощник нашего стряпчего прерывает мой рассказ, чтобы позвать его к одру умирающего. Он должен идти, как ни жаль ему покидать нашу компанию, но перед тем он осчастливливает нас историей, рассказать которую готовился целый час (я видел, как она крутилась у него на языке, но я опередил его). Будем справедливы, история его недурна, я посмеялся. Делаво нет равных в рассказах игривого толка!
Опамятовавшись после приступа смеха, получив заряд бодрости и промывшись с головы до пят, мы все вместе покинули питейное заведение (было, должно быть, без четверти пять или начало шестого… За каких-нибудь три часа я получил в придачу к двум сытным обедам и веселым воспоминаниям заказ нотариуса на изготовление двух сундуков с выпуклыми крышками). Расстались мы, правда, не сразу, после того как полакомились у Ратри-аптекаря печеньем: мы макали его в черносмородиновую наливку. Делаво закончил рассказывать свою историю и, не желая пропустить другую историю, проводил нас до Мирандолы, где мы и расстались окончательно после того, как, встав лицом к стене, удостоили ее своими последними излияниями.
А поскольку было уже слишком поздно и в то же время слишком рано возвращаться домой, я спустился в Вифлеем вслед за одним торговцем углем, который шел за своей повозкой, трубя в рожок. Возле башни Лурдо мне повстречался каретник, который бежал, катя перед собой колесо, а когда колесо замедляло свой бег, подпрыгивал и пинал его ногой. Он был похож на того, кто гонится за колесом Фортуны и собирается оседлать его, когда оно ускользает. Я занес картинку в закрома памяти, авось пригодится.
