Меня все брало сомнение, по какой дороге пойти домой: по самой короткой или самой длинной, как вдруг я увидел процессию, тянущуюся от Пантеора[25]; впереди шел мальчик-шалун – ростом он доходил мне примерно до пупа; держа крест, он упирал его, словно копье, в свой живот и косился на конец святого древка, показывая язык другому служке. Следом шли четыре старца, которые с трудом несли на своих красных натруженных руках гроб с усопшим, накрытым простыней, – тот под руководством духовного наставника направлялся к месту своего упокоения в земле. Из вежливости я присоединился к процессии. Когда ты не один, как-то веселее идти. Не стану скрывать, мне хотелось послушать вдову, которая, согласно заведенному обычаю, сопровождала пастыря и перемежала вопли рассказом о хворях усопшего, о том, как он лечился, о его агонии, его добродетелях, привязанностях, о его нраве, словом, о его житье-бытье, а заодно и о своем. Ее заунывное повествование чередовалось песнопениями кюре. Было интересно все это слушать самому, не считая того, что на всем протяжении пути мы собирали, как грибы в лесу, и сочувствующие души, и внимающие уши. Когда покойника доставили до нового местожительства, на постоялый двор вечного упокоения, гроб поставили на краю зияющей ямы, а поскольку нищий не имеет права забирать с собой в могилу деревянный костюм (и без него там неплохо спится), то простыню с него, как крышку с гроба, сняли, а его просто спихнули в эту самую яму.
Бросив горсть земли в его новую постель, как бы подоткнув ему одеяло, чтобы лучше спалось, и осенив все это крестом, дабы дурные сны ему не являлись, я пошел себе восвояси, вполне довольный собой: все-то я повидал, все-то послушал, разделил с другими и радости и горести, словом, сума моя была полна под завязку.
Домой я отправился берегом реки, собираясь в том месте, где сливаются две реки, пойти вдоль Бёврона, но вечер был так хорош, что как-то так вышло само собой, что я оказался за городской чертой и двинулся дальше, вдоль обольстительницы Йонны, увлекшей меня до шлюза Ла-Форе. Невозможно было оторвать взора от покойных, гладких, без единой складочки на своем светлом платье вод, несшихся себе куда-то вдаль, взор застревал в них, как рыба, заглотнувшая наживку; все небо, как и я, было затянуто в невод реки и купалось в ней со всеми своими цепляющимися за донные травы и за камыши облаками, а солнце еще и полоскало в воде свою золотую гриву. Я присел в том месте, где старик стерег двух тощих коров, он приволакивал ногу, и потому я осведомился о его здоровье и посоветовал ему набивать в носок крапиву (на досуге я становлюсь эскулапом). Он радостно поведал мне историю своей жизни, своих болячек, своих потерь и явно обиделся, когда я дал ему на пять или шесть лет меньше (ему было семьдесят пять); он гордился своим возрастом, тем, что, прожив дольше других, он и тягот вынес больше. Для него не было ничего неестественного в том, что люди страдают, все люди, и добрые, и дурные, поскольку милости Неба без разбору распространяются как на злых, так и на добрых, как на красивых, так и на уродливых, все однажды уснут в объятиях одного Отца… Его мысли, его дребезжащий голос, похожий на стрекот кузнечиков в траве, бурление воды в шлюзе, запах леса и дегтя, доносимый от пристани, бег казавшейся неподвижной воды, дрожание отсветов на глади реки – все это сочеталось с мирным вечерним настроением и растворялось в нем.
Когда старик ушел, я не спеша побрел домой, заложив руки за спину и глядя на круги, идущие по воде. Я был так поглощен образами, витавшими над Бёвроном, что забыл примечать дорогу, как вдруг услышал свое имя, долетевшее с того берега; я вздрогнул, голос был мне слишком знаком… Оказалось, что ноги сами принесли меня к дому, только он находился на противоположном берегу реки! Моя нежная голубка, стоя у окна, показывала мне кулак. Я сделал вид, что не замечаю ее, устремив взгляд на реку, но, веселясь в душе, видел ее перевернутое отражение в зеркале речной глади: она бесновалась и размахивала руками. Я не отвечал, но мой живот ходил ходуном от еле сдерживаемого смеха. Чем больше я смеялся, тем глубже она погружалась в воду, а чем глубже она уходила в воду, тем смешнее мне было. Наконец, она в ярости захлопнула дверь и окно и, как фурия, выскочила из дому с тем, чтобы бежать ко мне… да, но для этого ей пришлось бы перелететь через реку. Она стала метаться: направо? налево? Мы оба находились между двумя мостами… Она выбрала пешеходный мостик справа. Я же, увидев, какое решение приняла она, естественно, метнулся в другую сторону и перешел на тот берег по большому мосту, на котором все еще в одиночестве, как цапля, стоически торчал Гаден, находившийся там с самого утра.
