Как сейчас вижу: расставив локти и разинув рот, стою я, опершись двумя руками о стену, отделяющую поместье мэтра Медара Ланьо от поместья его соседа; мэтр Ланьо – мой патрон, обучивший меня благородному искусству резьбы по дереву. А по ту сторону стены, в большом огороде, прилегающем ко двору, служащему мастерской, среди грядок с салатом-латуком и клубникой, розовым редисом, зелеными огурцами и золотыми дынями снует босоногая, с обнаженными руками и обнаженной шеей красивая проворная девушка с тяжелой шевелюрой рыжих волос, в рубашке из сурового полотна, под которой топорщатся ее упругие груди, и в короткой юбке до колен; в каждой загорелой и сильной руке у нее по лейке, полной воды, которой она поливает кучерявые головки растений, раскрывших навстречу ей свои клювики… Я тоже разинул свой клюв, который был совсем не маленьким, но от изумления и чтобы лучше видеть. Она беспрестанно двигалась: туда-сюда, то лила воду, то возвращалась к цистерне, чтобы набрать воды, опускала в воду сразу две лейки, распрямлялась, как упругая тростинка, и возвращалась к грядкам, осторожно ступая по мокрой земле своими сообразительными ногами с длинными пальцами, которые, казалось, ощупывали мимоходом крупные созревшие ягоды. У нее были круглые и крепкие, как у юноши, колени. Я прямо-таки пожирал ее глазами. Она же как будто не замечала, что я смотрю на нее. Но в какой-то миг приблизилась к стене и, опорожняя лейку, стрельнула в меня глазами… Ай! Я заглотнул наживку, да еще и угодил в сети. Верно говорится: «Бабий глазок, что мизгирь, – раз и в паутину уволок»! Только меня укололо, я давай биться, метаться… Да поздно! Я так и остался трепыхающейся мухой, распластавшейся на стене с прилипшими к ней крылышками… А ей больше не было никакого дела до меня. Присев, она принялась рассаживать саженцы капусты. И лишь время от времени боковым зрением хитрющая зверушка убеждалась, что добыча по-прежнему в ловушке. Я понимал, что она потешается надо мной и как ни убеждал себя: «Бедняга, уходи, она издевается над тобой», видя, что она смеется, и сам смеялся. Ну и видок у меня, должно быть, был!.. Дурак дураком. Как вдруг она сделала прыжок! Перескочила через одну грядку, через другую, через третью, побежала, снова прыгнула, поймала на лету пушинку одуванчика, которая плавно плыла, подчиняясь воздушному потоку, и, помахав рукой, бросила на бегу, повернувшись ко мне:
– Еще один влюбился, в капкане очутился!
C этими словами она сунула пушинку в вырез своей рубашки, между грудей. Я, может, и дурак, но не принадлежу к тем влюбленным, что сохнут по своим пассиям.
– Вот бы и мне туда! – крикнул я.
Она расхохоталась, и, упершись руками в бока, расставив ноги, отчеканила мне прямо в лицо:
– Смотри, какой прожора! Не на твой роток моих яблок сок…
Так я и познакомился одним августовским днем, под вечер, с нею, Лаской, Ласочкой, прекрасной садовницей. Ее звали Лаской потому, что, как у этой зверушки, у нее была острая мордочка, длинное тело, маленькая головка, хитрый пикардийский носик, слегка выступающий рот, всегда готовый раскрыться, чтобы посмеяться и пощелкать своими зубками как орешки, так и сердца. А вот от ее синих-пресиних глаз, словно подернутых дымкой грозового наката, как и от уголков губ грациозной лесной полубогини с обжигающей улыбкой, исходило нечто, похожее на нить, с помощью которой рыжая паучиха плетет паутину, в которую затягивает людей.
После этой встречи я проводил половину рабочего времени на стене, как завороженный следя за нею, и так продолжалось до тех пор, пока Медар, мой хозяин, не засадил мне между ягодиц такой пендель, от которого я спустился с небес на землю. Порой Ласка кричала мне раздраженно:
– Ну что, насмотрелся? Все видел, и спереди, и сзади? Что еще ты хочешь увидеть? Должен бы уже знать меня!
– Женщина и дыня – сколь на них ни смотри, не узнаешь, что внутри, – многозначительно подмигнув ей, отвечал я.
С каким удовольствием отрезал бы я ломтик! Может, и какой иной фрукт пришелся бы мне по вкусу. Я ведь был молод, кровь во мне бурлила, я был одержим мечтами о десяти тысячах девственниц. Любил ли я именно эту? Бывают в жизни минуты, когда влюбишься и в козу в чепчике. Да нет, Брюньон, ты кощунствуешь, сам не веришь тому, что несешь. Первая, которую довелось полюбить, и есть настоящая, та самая, которую предначертано любить именно тебе; ее породили светила, чтобы жажда тебя не мучила. Может, оттого что я так и не пригубил ее, свою первую, жажда мучит меня до сих пор, не проходит и никогда не пройдет.
И как же мы понимали друг друга! Все время проводили в перебранках. У обоих язык был одинаково хорошо подвешен. И как она только не поносила меня, я же за одно боассо платил ей сетье45. У обоих и глаз был наметан, и зубы остры. Иной раз мы оба чуть не задыхались от хохота. Выпалив какую-нибудь гадость в мой адрес, она опускалась на землю, садилась на корточки, словно хотела, как наседка, высидеть свои репы и лук.
