По вечерам она подходила к стене, у которой я стоял, и мы болтали. Однажды – это навсегда врезалось в мою память – разговаривая и смеясь, ища своими смелыми глазами в моих глазах слабину моего сердца, чтобы заставить ее вылиться на уста, она подняла руки, привлекла к себе ветку вишневого дерева с висящими на ней красными подвесками, образовавшими гирлянду вокруг ее рыжей шевелюры, и, вытянув шею, стала, не обрывая ягод, склевывать их с дерева, оставляя на ветке косточки. Мгновенное совершенное впечатление, навсегда запавшее мне в душу: юность, жадная юность, припавшая к груди неба! Сколько раз потом я украшал мебель фигурными накладками с изображением изгиба этих безупречных по форме рук, этой шеи, этой груди, этого рта-лакомки, этой запрокинутой головы!.. Перегнувшись через стену, я протянул руку, схватил ветку, которую она общипывала, вырвал ее у нее, припал губами к влажным косточкам и с наслаждением долго обсасывал их.
Встречались мы и по воскресеньям на гулянье, и в Погребке Божи. Танцевали, притом что по части изящества я был подобен дубине или оглобле, но любовь окрыляла: говорят, она и ослов способна научить танцам. Кажется, наши перебранки не затихали ни на минуту… До чего же она была вздорная! Каких только язвительных замечаний я не наслушался про свой длинный, криво посаженный нос, про свой вечно раскрытый рот, в котором можно было бы готовить пироги, про свою бороду, как у сапожника, и вообще про всю мою внешность, о которой господин кюре говорит, что она создана по образу и подобию Божию! (Ох, и посмеемся мы с Ним, когда встретимся!) Она не давала мне ни минуты роздыха. Да и я не был ни заикой, ни калекой и отвечал ей тем же.
Игра эта длилась довольно долго, и мы оба, право слово, начинали воспламеняться… А помнишь, Кола, сбор урожая на винограднике Медара Ланьо? И Ласка была позвана. Мы работали бок о бок, согнувшись над лозой. Наши головы почти соприкасались, моя рука, обрывая гроздь, ненароком касалась ее лодыжки или ее спины. Тогда она поднимала голову, обращала ко мне свое сияющее лицо и, как молодая кобылица, брыкалась или пачкала мне нос виноградным соком, я же в ответ давил виноградную гроздь и черным соком измазывал ее золотистую шею, опаляемую солнцем… Она защищалась, как дьяволица. Как я ни старался, мне так и не удалось овладеть ею. Каждый из нас был начеку. Она разжигала во мне огонь и смотрела на то, как я сгораю, показывая мне кукиш.
– Ты меня не получишь, Кола…
Я же, этакий здоровый кот, свернувшийся калачиком и делающий вид, что спит, а сам через узкую прорезь приоткрытых век следящий за суетящейся мышкой, с невинным видом устраивался на своем наблюдательном посту на стене и заранее облизывался:
– Смеется тот, кто смеется последним.
И вот однажды, пополудни, в конце мая (был тот же месяц, что и теперь, с той лишь разницей, что тогда было теплее), в воздухе был разлит одуряющий зной, с белесого неба, как из печной глотки, на нас несло обжигающим дыханием, целую неделю гроза, затаившись в гнезде, вынашивала свои яйца, из которых никак не желали проклюнуться ее птенцы. От жары плавилось все, рубанок и тот был влажным, сверло прилипало к руке. Вдруг Ласка перестала петь. Я поискал ее глазами. В саду никого… И тут я увидал ее чуть дальше, она сидела на пороге садового домика, в тени, и спала, раскрыв рот и откинув голову, одна ее рука повисла на лейке. Морфей сразил ее внезапно, и она как бы безвольно отдавалась ему всем своим полуобнаженным и сомлевшим телом, изнемогая, сгорая под палящим небом! Передо мной была сама Даная! Себя я почел Юпитером. Перелез через стену и прямо по грядкам, топча салат и капусту, бросился к ней; схватил ее в охапку, прижал к себе и стал целовать прямо в раскрытый рот; она была горячая, обнаженная и потная: сон сморил ее лишь наполовину, она отдавалась, изнывая от желания; не открывая глаз, искала ртом мой рот и отвечала на поцелуи. Что произошло со мной дальше? Что-то такое, чего не должно было быть! Поток желания переполнял меня всего, я был пьян, я сжимал в своих руках ее плоть, плоть влюбленной в меня девушки; добыча, за которой я гнался, в виде жареного жаворонка сама падала мне прямо в рот… Но (болван, каких мало!) я не решился овладеть ею. Какая-то глупейшая совестливость охватила меня. Я слишком любил ее, мне было мучительно думать, что ее сковал сон и я держу в руках ее тело, но не душу, и что я заполучу мою гордую садовницу предательским образом. Я вырвал себя из блаженства, расцепил наши объятия, разомкнул наши уста и те узы, что нас связали. Это было нелегко: мужчина – огонь, а женщина – солома, мы оба были объяты пламенем, я дрожал и задыхался, как тот дурень, который овладел Антиопой46. Наконец, я одержал над собой верх, то есть спасся бегством. С тех пор прошло тридцать пять лет, а я до сих пор краснею при воспоминании об этом. До чего ж мы глупы, когда молоды! Но до чего ж приятно думать, что ты был настолько глуп… ну просто бальзам на сердце!..
