Начиная с того дня, в общении со мной она превратилась в воплощенную дьяволицу. Блажная как стадо своенравных коз, более непостоянная, чем туча, она то окатывала меня оскорбительным презрением, то делала вид, что меня вообще не существует, то осыпала градом томных взглядов или насмешек; спрятавшись за деревом, она исподтишка целилась в меня комом земли, который угождал мне прямо в темя, стоило мне отвернуться, или – бац – попадала вишневой косточкой по моему пятаку, стоило мне высунуться. А на гулянье кудахтала, клохтала, кокетничала то с одним, то с другим.
А хуже всего было то, что она вздумала затянуть в свои сети еще одного дрозда вроде меня, моего лучшего дружка Кириаса Пинона, чтобы еще пуще мне досадить. Мы с ним были неразлучны, как нитка с иголкой, эдакие Орест и Пилад47. Не было ни одной заварушки, свадьбы или иного какого застолья, где бы нас не увидели вместе: вместе орудующих кулаком, ногами или дерущих глотку. Пинон был весь такой узловатый, как дуб, коренастый, косая сажень в плечах и в мозгах, правдоруб и правдодел. Он мог уложить на месте любого, кто стал бы задирать меня. Вот его-то она и выбрала, чтобы причинить мне боль. Ей это не стоило никакого труда. Достаточно было двух-трех подмигиваний и полдюжины обычных ужимок. Прикинуться ничего не соображающей чуркой, потом томной отчаянной девчуркой, броситься острым словцом, высмеять кого-нибудь шепотком, а потом покривляться, посмеяться, поморгать зеницами, похлопать ресницами, показать зубки, покусать губки, облизать их острым язычком, выставить плечико мельком, покачать бедрами или гузкой, как делает трясогузка – да какой сын Адама устоит перед коварными происками дочери змия-искусителя? Пинон лишился остатков разума. С этих пор мы вдвоем усердно висли на стене и, сердясь друг на друга, поджидали появления Ласки. Не разжимая зубов, обменивались мы полными ненависти взглядами. Она же, разжигая огонь, окатывала иной раз моего друга ледяным душем, чтобы еще больше поддать жару.
Как ни велика была моя досада, я смеялся над тем, что она вытворяла. А Пинон, этот вьючный осел, знай только бил ногой землю от нетерпения. Он бранился, беленился, гневился, грозился, ярился. Он был неспособен оценить шутку, если не сам ее сочинил (в этом случае никто кроме него ее не понимал, но он смеялся за троих). А бессердечная красотка, словно муха на молоке, развлекалась, упивалась исторгаемой влюбленным в нее ослом бранью; его повадка отличалась от моей в сторону грубости; и хотя эта галльская девушка, хитрая шельма, резвушка и вертушка, была ближе мне, чем ревущему скоту, который артачился, взбрыкивал, взлягивал, она просто так, удовольствия ради, из любви к новизне и для того, чтобы насыпать мне на хвост соли, только к нему обращала полные обещаний взгляды и призывные улыбки. Но когда доходило до того, чтобы сдержать свои обещания, и он, мякинная голова и фанфарон, готовился трубить в фанфары, она смеялась ему прямо в лицо и оставляла его ни с чем. Я тоже, разумеется, смеялся, а Пинон в досаде оборачивал против меня свою ярость и подозревал меня в том, что я украл у него его красотку. Случилось так, что однажды днем он без обиняков попросил меня уступить ему место.
– Брат, я и сам собирался просить тебя о том же, – ласково ответил я.
– В таком случае, брат, придется решить вопрос с помощью кулаков.
– Я уж и то думал, да только, Пинон, тяжело мне это.
– А мне еще тяжелее, мой Брюньон. Уходи, будь добр, довольно одного петуха на курятник.
– Согласен с тобой, уходи ты, потому как курочка моя.
– Твоя! Врешь! – закричал он. – Сиволапый обалдуй, мужлан, простоквашник! Она моя, я ее крепко держу, никто другой ее не отведает.
– Мой бедный друг, – молвил тогда я. – Ты в зеркало на себя смотрелся? Простофиля овернский, брюквоед, да куда тебе! Рылом не вышел! Этот сладкий бургундский пирог мой, он мне по нраву, я на него нацелился. На твою долю ничего не останется. Ступай к своим репам.
Так, слово за словом, мы дошли до кулаков. Хотя и скрепя сердце, поскольку любили друг друга.
– Послушай, Брюньон, оставь ее мне. Она меня выбрала, – снова начал он.
– И не думай, она выбрала меня, – ответил я.
– Давай спросим у нее. Отвергнутый уйдет.
– Договорились! Пусть выбирает!..
Да, но как это сделать? Как попросить девушку выбрать? Для нее слишком большое удовольствие заставлять ухажеров ждать, когда она выберет, мысленно примерять к себе то одного, то другого и не останавливать свой выбор ни на том, ни на другом, а поджаривать их обоих на огне… Просто немыслимо заставить ее сделать это! Когда мы завели с ней об этом разговор, Ласка отвечала нам взрывом хохота.
Так ни с чем вернулись мы в мастерскую и скинули наши блузы.
– Другого не дано. Придется биться не на жизнь, а на смерть.
Перед самым поединком Пинон попросил:
– Обними меня!
Мы дважды расцеловались.
– Ну, а теперь к бою!
