Ну и пошло-поехало. Мы оба себя не жалели, вкладывались по полной. Пинон дубасил меня так, что у меня черепушка съезжала на глаза, я же потрошил его брюхо, нещадно пиная его коленями. Нет злейших врагов, чем друзья. Через несколько минут мы оба были в крови, струйки крови, похожие на выдержанное бургундское, текли у нас из носа… Право слово, не знаю, чем бы все это закончилось, один из нас наверняка бы укокошил другого, если бы, на наше счастье, переполошившиеся соседи и мэтр Медар Ланьо, возвращавшийся домой, не растащили нас. Это было нелегко, мы были словно два вцепившихся друг в друга мертвой хваткой пса, пришлось стегать нас. Мэтр Медар вооружился бичом, предназначенным для волов, и хлестал нас до тех пор, пока не образумил. Хлестанешь как следует бургундца, который заблажил, глядишь, он и остыл. Начистили мы друг другу рыло, зубы пересчитали, пора было и честь знать, внимать доводам разума. Если честно, когда мы взглянули друг на друга, обоим стало ясно: гордиться нам нечем. И тут в огород пустили третьего козла.
Это был здоровый рыжий детина, мельник по имени Жан Жифляр, с головой, круглой как шар, с глубоко посаженными глазенками и толстыми щеками; тот еще тертый калач, а вид всегда такой, как будто он олень-трубач.
– Вы только взгляните на этих красавцев-петушков! – фыркал он. – Далеко же они продвинутся, когда ради этой пулярки пообломают друг другу гребешки и бока! Дурачье! Неужто не видите, она раздувается от гордости, когда вы так мутузите друг друга? Черт побери, да для подобных ей самок одно удовольствие таскать за своим подолом стадо влюбленных самцов, трубящих во всю глотку и готовых на все ради того, чтобы ее заполучить… Хотите добрый совет? И денег за него не возьму. Молодые люди, помиритесь между собой и посмейтесь над той, которая смеется над вами. Повернитесь к ней спиной и бегите отсюда оба. Вот она огорчится. Волею-неволею ей придется сделать, наконец, выбор, тогда и узнаем, кого из вас она предпочла другому. Ну же, брысь отсюда, да поживее! И не медлите! Будем резать по живому! Не трусь, ребята! За мной, люди добрые! Покуда вы будете в своих пыльных башмаках топать по дорогам Франции, я останусь здесь на защите ваших интересов, приятели: ну как не порадеть ближнему?! Установлю наблюдение за сударкой и берусь извещать вас о ее терзаниях. Как только она сделает выбор, предупрежу счастливца, другому ничего не останется, кроме как повеситься… А засим пошли выпьем! Знай себе пей, жажду, любовь и память вином залей…
Мы так все это залили (пили, надо сказать, как сапожники), что вечером того же дня я и второй такой же колпак, оба торжествующие, как газы, вырвавшиеся из вздутого живота, по выходе из кабака собрали свои пожитки и, вооружившись палками, отправились безлунной ночью куда глаза глядят, исполненные благодарности по отношению к добряку Жифляру, который весь светился и чьи глазенки под заплывшими жиром веками так и сияли на лоснящейся харе, словно изжаренные ломтики свинины.
На следующее утро торжествующей заносчивости в нас поубавилось. Но мы в том не признавались ни друг другу, ни самим себе и сами с собой хитрили. Однако каждый в который раз проворачивал в душе происшедшее и не понимал, что же это за удивительная тактика такая, при которой для того, чтобы победить и взять крепость, нужно оставить поле боя. По мере того как солнце клонилось к закату, мы все более ощущали себя жокрисами48. Когда стемнело, мы не сводили друг с друга глаз, говоря о том о сем, а про себя думали:
– Дружище, ну до чего же складно ты поешь! А сам только и думаешь о том, как бы удрать. Дудки! Я слишком люблю тебя, брат, чтобы оставить одного. Куда бы ты ни направил свои стопы (маска, я знаю про тебя все), я повсюду буду следовать за тобой по пятам.
После многих попыток друг друга отследить (мы не расставались даже тогда, когда нужно было отлить), как-то ночью – мы оба, лежа на соломенных тюфяках, делали вид, что храпим, не зная, как избавиться от укусов блох и стрел Амура, – Пинон вдруг вскочил и заорал:
– Тысяча чертей! Я просто сгораю! Не могу больше! Я возвращаюсь…
– Хорошо, возвращаемся, – только и сказал я.
Целый день ушел у нас на то, чтобы вернуться. Солнце клонилось к закату. До тех пор, пока не наступила ночь, мы прятались в лесу Марше. В наши планы не входило, чтобы наше возвращение было замечено: нас подняли бы на смех. И к тому же больше всего нам хотелось застигнуть Ласку в ту минуту, когда она в одиночестве и печали, в слезах будет корить себя: «Разлюбезный милый друг, увы! отчего меня покинул ты?» То, что она кусает себе от досады руки и горестно вздыхает, у нас не было ни тени сомнения, но который из нас был этим разлюбезным другом? Каждый думал: «Это я.»
