Так вот, бесшумно пробравшись вдоль стены (глухая тревога не давала нам покоя) и встав напротив открытого, залитого луною окна, на ветке яблони мы увидели… мы увидели… Что бы вы думали? Яблоко? Нет. Мельничий колпак! Хотите знать, что было дальше? Вольно же вам смеяться. Вижу, вижу, как вас разбирает. Несчастье соседа для вас не более, чем развлечение. Те, кому наставили рога, всегда рады, когда в их полку прибывает…
Кириас разогнался и как олень (рога он уже нажил) рванул вперед, перелетел через стену, врезался в яблоню с висящим на ней обсыпанным мукой колпаком, вскарабкался по стене дома и влез в окно, откуда тотчас донеслись крики, визг, рычание, проклятия…
– Ах ты, сукин сын, ах ты, жирная харя, ах ты, ворона в павлиньих перьях, чертов урод, убивают, умри, караул, рогоносец, плут, ублюдок, шлюха, овечий навоз, лицемер, жаба, голь перекатная, позорище, я тебе уши-то обрежу, я тебе кишки-то выпущу, я тебе так всыплю, что забудешь, как своих звать, я тебе зад-то надраю, клистирная рожа!..
Бух, бах, бац, хрясь, бряк, шмяк, плюх, на-тка выкуси! вот тебе, получай! Разбитые стекла, перебитая посуда, опрокинутая мебель, катающиеся по полу тела, визжащая девица, хрипящие и рычащие ухажеры… Такой дьявольский концерт закипал, что (менестрели, можете быть свободны!) переполошился весь квартал!
Я не стал ждать, что будет дальше. С меня было довольно. И отправился в обратный путь по той же дороге, по которой пришел, одним глазом посмеиваясь, плача другим, впав в уныние, но задрав нос.
– Что ж, Кола, ты счастливо отделался!
И все же в глубине души Кола сожалел, что, хоть и выпустили из него в этой западне кровушку, да не сложил он в ней свою головушку. Перебирая в памяти весь случившийся сыр-бор, он, как лицедей, примеривал на себя роль то одного, то другого участника комедии, то мельника, то девицы, то своего друга-осла и испускал вздохи, от которых рвалась душа…
– Увы! Вот потеха так потеха! Как щемит сердце! Ох, умру от смеха… нет, от боли, – думал я. – Еще немного, и эта распутница окрутила бы меня! Ах, и почему она этого не сделала! И почему я не рогоносец! По крайней мере, она была бы моя. А это уже что-то, когда тебя запряг тот, кого ты любишь!.. Трала-ла, трала-ла, ликуй и радуйся, Кола!
В течение двух недель я был раздираем желанием смеяться и желанием плакать. Во мне одном, в моей перекошенной физиономии сошлась вся античная мудрость – и мрачный Гераклит49 и жизнерадостный Демокрит50. Люди, те, которые дрянцо, смеялись мне прямо в лицо. Бывали часы, когда, думая о своей зазнобе, я готов был наложить на себя руки. Но они не длились долго. К счастью!..
Любить куда как прекрасно, но, видит бог, не до такой же степени! Мы же по отношению к самим себе не живодеры! Мы же не Амадисы и Галаоры!51 Мы не какие-то там герои романа, мы бургундцы, нас не назовешь дурьем, мы живые, мы живем. Когда нас производили на свет, нас не спрашивали, хотим ли мы этого, понравится ли нам жить, но раз уж так случилось, черт побери, я остаюсь здесь. Мир нуждается в нас… Если только не мы нуждаемся в нем. Плох он или хорош, для того чтобы мы покинули его, нужно, чтобы нас выставили вон. Раз бутылка вина открыта, нужно его пить. А коль вино закончится, извлечем новое из наших грудастых холмов! Бургундцам некогда помирать. А вот пострадать – это мы умеем не хуже вашего (тут вам нечем гордиться). Месяца четыре или больше я страдал и метался, как зверь в неволе. Но время идет, и наши горести, слишком тяжелые для нас, остаются на том берегу.
– Это все равно, как если бы она стала моей… – говорю я себе по прошествии лет.
Ах, Ласка, Ласка!.. А все равно она так и не стала моей. Этот Жифляр, эта сосиска с потрохами, мешок с мукой, с рожей, напоминающей тыкву, заполучил ее и вот уже три десятка лет дарит ей ласку, голубит и нежит Ласку. Подумать страшно, целых тридцать лет!.. Наверняка уже утолил свой аппетит! Мне говорили, он у него прошел уже на второй день после свадьбы. Для этого глутона-толстопуза проглоченный кусок не имеет вкуса. Если бы не вся эта катавасия с обнаружением в гнездышке этого молодца (что ты наделал, Пинон-горлопан!), никогда этот любитель полакомиться на чужой счет не согласился бы засунуть палец в узкое колечко… Ах, Гименей, Гименей, он окольцован, а я ничей! Мельник попался, желая избежать огласки, но и она попалась, моя Синеглазка: недовольный тем, что его так ловко охомутали, он отыгрывается на моей Ласке. А самый что ни на есть проигравший из всех троих – это я. Что ж, Брюньон, есть над чем посмеяться. Так посмеемся же над бедой: над мельником, над Лаской и над собой.
И вот так, смеясь, в двадцати шагах впереди, на повороте дорожки (Боже правый! Неужто у меня битых два часа не закрывался рот!) я увидел дом с красной крышей и зелеными ставнями, чье белое чрево было прикрыто целомудренными листьями извивающейся, как змея, лозы. А перед открытой дверью, в тени орешника, над каменным корытом, в которое лилась светлая струя воды, склонилась женщина, которую я сразу узнал (хотя и не видел ее много лет). И ноги у меня подкосились…
