И тогда я не стал сопротивляться, растянулся на траве и провел эту ночь на постоялом дворе под вывеской луны. Много спать мне не довелось. Я печально озирал события своей жизни. Думал о том, чем она могла бы быть, о том, как она сложилась, о своих разбитых мечтах. Господи! Сколько же печали обнаруживаешь на дне своего прошлого в те ночные часы, когда душа размягчается! Каким бедным и голым видишься сам себе, когда перед глазами разочарованной старости встает образ юности, полной разубранных надежд!.. Я перебирал в памяти то, что удалось, и то, что не удалось, все те жалкие богатства, которые имелись в моей копилке: жена, которую не назовешь красавицей, а доброй и того меньше; сыновья, обретающиеся далеко от меня и думающие иначе, чем я – у них моего разве что материал, из которого они скроены; предательства друзей и человеческое безумство; смертоносные религии и гражданские войны; моя разодранная в клочья Франция; полет ожидания и расхищенные творения моих рук; моя жизнь – горстка пепла в руках, готовая разлететься от приближающегося ветра смерти… Приютившись между корней, словно в объятиях отца, я тихонько плакал, приложившись губами к стволу дерева и поверяя ему свои беды. Я знал, что оно слушает меня. А после оно, в свою очередь, заговорило, утешая меня. И преуспело в том, поскольку когда, несколько часов спустя я проснулся, уткнувшись носом в землю и храпя, от моей меланхолии почти ничего не осталось, разве что разбитость в страждущем сердце и корча в икре.

Солнце вставало. Дерево, полное птиц, песнями истекало. Так истекает соком гроздь винограда, которую сжимаешь в руке. Все они были тут: и зяблик Гийоме, и зарянка Мари Годре, и сорока-белобока, и серая славка Сильви с ее громким уи-уи, и Певчий дрозд, что совсем непрост, мой куманек, которого я предпочитаю всем другим птицам, потому как все ему нипочем, ни холод, ни ветер, ни дождь, он всегда смеется, всегда в добром расположении духа, первый начинает распеваться на заре и последним заканчивает, а еще потому, что у него такой же красный носик, как у меня. Какой же славный хор они образовали, эти маленькие певуны и певуньи. Они избежали ужасов ночного времени. Ночь, подстерегающая их со всеми своими ловушками, каждый вечер опускается на них, как сеть. Удушающие потемки… которого из нас поджидает беда?.. Тари-та-та!.. Стоит ночной завесе приоткрыться, стоит бледному смеху дальней авроры оживить ледяное лицо и побелевшие губы жизни… как снова звучит: тирли-тирла, ла-ла-ли, ладери, ла-рифла…и вот они уже своими трелями, своими любовными восторгами прославляют новый день! Все перенесенное, все внушавшее страх, немой испуг и ледяная дрема, ночью все кырр, фырр… забыто. О день, о новый день!.. Научи меня, мой Дроздок, твоему секрету заново возрождаться, каждой новой зарей восторгаться, ненасытимой верой в нее загораться!..

Дрозд продолжал свистеть. Его стойкая ирония наполняла меня радостью. На корточки присев, я стал посвистывать, имитируя его напев. Кукушка, затаившись где-то в самой глубине леса, играла со мной в прятки.

Зозуля белая, черная, серая из Ниверне,Как ни прячься на сосне,Черт придет,Тебе шею свернет.

Перед тем как подняться, я подпрыгнул на месте. Пробегавший мимо заяц последовал моему примеру, у него была заячья губа, он смеялся. Я двинулся дальше, распевая во все горло:

Перейти на страницу:

Все книги серии Эксклюзивная классика

Нет соединения с сервером, попробуйте зайти чуть позже