Я вошел в замок. Меня там хорошо знали. Хозяина дома не было; под тем предлогом, что мне нужно снять мерки для новых работ, я пошел туда, где – как я знал – находились мои дети. Я не видел их несколько лет. Покуда художник чувствует силу в чреслах, он порождает и не думает о том, что породил. Впрочем, в последний раз, когда я захотел войти в замок, господин де Кюнси со странным смешком не позволил мне этого. Я подумал, что он укрывает у себя какую-нибудь непотребную женщину или чужую жену, а поскольку был уверен, что это не моя, то и не забеспокоился. Да и потом оно разумнее не спорить с причудами владетельных скотов. В Кюнси никто и не пытается понять своего хозяина: он слегка чокнутый.
Я стал весело подниматься по лестнице. Но не сделал и десяти шагов, как, подобно Лотовой жене84, остолбенел. Виноградные гроздья, ветви персиковых деревьев, цветочные гирлянды, воплощенные мною в дереве и увивавшие лестничные перила, были дико исполосованы ножом. Я не верил своим глазам и, вцепившись в несчастных калек, ощущал под пальцами очертания нанесенных им ран. Испустив стон, задохнувшись, я взлетел вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки и дрожа при мысли о том, что мне предстояло увидеть!.. Но увиденное превзошло худшие ожидания.
В столовой, оружейном зале, в спальне все фигуры, вырезанные мною на мебели и на панелях, были кто без носа, кто без руки, кто без ноги, кто без фигового листа. На сундуках, на каминах, на стройных бедрах скульптурных колонн теснились ряды глубоких ран: вырезанное ножом имя хозяина, какая-то дурацкая мысль, пришедшая ему в голову, или же дата и час совершения этого Геркулесова труда. Я заглянул в длинную галерею. Живот моей любимицы обнаженной красотки Йоннской нимфы, опирающейся коленом на шею косматой львицы, послужил мишенью при стрельбе из аркебузы. И повсюду, там и сям, виднелись следы от ударов, надрезы, пятна чернил или крови, пририсованные усы или нецензурные надписи, а на полу валялись куски дерева и стружка. Словом, все то, что скука, одиночество, ерничество и глупость могут нашептать непристойному богатому выродку, который не знает, чем ему заняться в своем замке и который сам по себе полное ничтожество, умеющее разве что разрушать, предстало моим очам… Будь он рядом в эту минуту, я бы, кажется, убил его. Из моей глотки доносились лишь стоны и хрипение. Я надолго лишился дара речи. К голове прилила кровь, шея побагровела, вены на лбу вздулись, я вылупил глаза, как рак. Наконец, нескольким ругательствам удалось-таки вырваться наружу. И вовремя! Еще немного, и я задохнулся бы… Стоило им прорвать заслон, уж я дал себе волю, черт побери! Минут десять кряду, не переводя дух, поминал я всех богов, изливая свой гнев:
– Ах ты, паскуда, – кричал я, – и нужно же было такому случиться, чтобы я привел в твою кабанью берлогу своих прекрасных детей, чтобы ты мучил, кромсал, насиловал, осквернял их, глумился над ними, мочился на них! Увы! мои малютки, порожденные в радости, вы, в ком я рассчитывал видеть своих наследников, кого я создал здоровыми, крепкими и упитанными, наделенными формами, у кого имелось все, что положено иметь, вы, изготовленные из дерева таких пород, что вам бы жить и жить, в каком состоянии нашел я вас: хромыми, изувеченными, и там и тут, и сверху и снизу, и спереди и сзади, и с носовой части и с кормы, и с чердака и с погреба, исполосованными шрамами больше, чем банда старых разбойников, возвращающихся с войны! И надо же мне было стать отцом этого народца из божедомья!.. Боже правый, услышь меня, даруй мне милость (может, моя просьба кажется тебе чрезмерной) попасть не в рай, когда я помру, а в ад, поближе к вертелу, на котором Люцифер поджаривает души проклятых, чтобы я сам, своей рукой поворачивал тот шампур, на который будет нанизан через зад палач моих деток!
Я стоял и смотрел на все это, когда старый Андош, знакомый лакей, попросил меня прекратить стоны и проклятия… Подталкивая меня к двери, добрый старик пытался утешить меня:
– Ну можно ли из-за каких-то деревяшек доводить себя до такого состояния! А что бы ты сказал, если бы тебе пришлось жить, как нам, с этим безумцем? Не лучше ли, чтобы он развлекался (это его право) с деревяшками, за которые он тебе заплатил, чем отыгрывался на таких добрых христианах, как ты и я?
– Да пусть он тебя колотит! Думаешь, я бы не предпочел, чтобы меня выпороли, лишь бы не трогали один из этих кусков дерева, которые, благодаря моим пальцам, ожили? Человек – ничто, порождение его духа свято. Втройне убийца тот, кто убивает произведение искусства!..
