– Нет, ба, не хочу на сего дня каши, – говорит Илона.
ХЛОП-ХЛОП.
Бабушка и Илона пару секунд смотрят друг на друга, а потом одновременно говорят:
– Мне ка…
– Как это…
– …жется, я вообще…
– …не хочешь?
– не пристрастна к овсяной каше.
ХЛОП-ХЛОП.
– Аще схожу в курятник и яйца пожарим?
ХЛОП-ХЛОП.
Илона видит, как бабушкино невыразительное лицо делается похожим на вопросительный знак: красным, круглым и совершенно потерянным. Илона не может сдержать смех, но тут же виновато умолкает: слишком голосисто вышло. Теперь бабушка смотрит холодно, но молчит.
Пока Илона уплетает взбитую яичную массу под сметанным облаком, хулиганский ХОХОТ самолюбиво расправляет лепесток.
Новые ночи приходят для нового воровства. Перед тем как лечь в постель, Илона берет кухонное полотенце, опускает его в ведро с водой и слегка отжимает, а затем осторожно кладет в плетеную корзину – так получится унести больше слов. В этот раз Илона оставляет прыгающее сердце и испуганное дыхание дома: когда шепот стихает, она терпеливо считает до пятисот в своем укрытии за сараем, а после шагает к тлеющему костру.
– Кто здесь? – из темноты выныривает один из силуэтов. Знакомые очертания, знакомый шепот, знакомое дыхание.
Илона замирает.
Илона сочиняет молитвы, Илона перестает дышать.
Илона упражняется в ТИШИНЕ, сама того не подозревая.
Илона считает до трехсот, потом до тысячи, потом до двух. Илона прислушивается: трещат кузнечики, бежит река, качаются ветки дуба. Теперь можно.
Илона крадется к костру, опускается на колени и, обжигая подушечки пальцев, перекидывает на влажную тряпку обугленные буквы и попутный мусор. Корзина заполняется словами и вопросами. Не может быть, чтобы бабушка была одним из силуэтов.
когда наступает утро,
Илона сидит простоволосая, чумазая и очень счастливая. Жует колобы с манной кашей и картошкой – достала где-то книгу с рецептом и подсунула бабушке.
– Ба, а ты когда-нибудь помышляла не шептаться, а глаголать громко?
– Ох, чадо мое, ты разумеешь, чему се грозит.
– Аще не здесь, а вдали, тамое, где никто не услышит?
– Что ты, лапушка, замышляешь?
– Например, в лесе. Тамо так уютно и совсем не страшно.
– В лесу, дитя мое, лешие, кикиморы да духи-вредители. Услышат они нас, узнают, где мы, и придут тогда ночью. Закрой на покой свой ум.
– Аще кто видал их хоть раз, этих леших, троллей? Может, выдумали их?
– Чего ты замыслила? Не суйся на улицу по нощам, не надобно там бродити. Там тайны да опасности, о которых лучше не помышляти. И хватит вопросов на сегодня, пусть мудрость свою к молчанию обратишь.
главный закон шепчет,
а Илона шептать не собирается: она разложила украденные сокровища на траве и залюбовалась ягодно-красным мерцанием З-Л-О-С-Т-и, серым, как нависшее небо, Г-О-Р-Е-м, тем, как переливается перламутром Л-О-Ж-Ь. В отдельную стопку Илона сложила совсем обгоревшие, израненные буквы, которые не удается сложить в слова. Илона нежно водит пальцами по …ЙНА и…МЕР…Ь и гадает, было ли в них что-нибудь хорошее.
Старой другъ лучше новыхъ двухъ,
поэтому сначала Илона тщательно моет в ручье испачканные травой и землей буквы и проглатывает КРИК, запивая слово ключевой водой.
– А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!
Легкие благодарно сокращаются, и дышать, двигаться, жить становится проще. Илона кружится, широко раскинув руки, и крик льется торжественной песней. До тех пор, пока не прерывается хрустом.
Илона смотрит под ноги: голые ступни стоят в чашке сухой травы, пальцы вязнут в скользком сыром белке, повсюду – разлетевшиеся кусочки скорлупы, испещренные веснушками-крапинками и причудливыми завитушками. С пустым отчаянным црк-црк у земли кружат овсянки с рыжеватыми грудками. И тогда Илона вспоминает: ведь кто-то мешался у ног, отманивал ее от гнезда, метался кругом в панике, падал на землю, шнырял в траве. А потом она зашлась в крике.
Илона в слезах убегает из леса, говоря себе, что больше не вернется – никогда и ни за что. Краденые слова вместе с КРИКом остались на траве.
Назавтра
главный закон шепчет,
Илона тоже послушно шепчет, ест овсяную кашу с кислой клюквой, тихо сидит, пока бабушка вычесывает ее длинные волосы.
поселенские дети пугливы и неразговорчивы.
А еще с ними до смерти скучно, но Илона копирует их плавучие движения, собирает шишки и палочки, слушает сказания, в которые больше не верит.
на десятилетие каждый ребенок получает книгу народных преданий с описаниями духов-хранителей,
а Илона понятия не имеет, сколько прошло времени с ее дня рождения, кто составлял предания и как духи-хранители собираются бороться с хтонью и чудовищами.
многие годы время идет своим чередом,
и дни без крика и запретных слов кажутся бесконечным, неделимым потоком времени.
тогда
Илона не выдерживает и снова идет в лес, запрыгивает на камни, раздвигает высокую траву руками: где-то здесь остались брошенные слова. «Скорее всего, их растащили птицы и животные», – думает Илона. Но это неправда: слова лежат нетронутыми, словно оставленные здесь несколько минут назад. Илона пересчитывает ворованное: КРИК, ГОРЕ, ЗЛОСТЬ, БОЛЕЗНЬ, ЛОЖЬ, СТРАХ…ЙНА…МЕР…Ь.