Комната утешения полностью

4. Мужчина в коричневом костюме, громко говоривший в телефон: «Я хочу прочитать всего Чехова, прежде чем умру».

5. Велосипедист (на шлеме наклейка – феечка).

6. Девочка-дошкольница в черных брюках клеш и джинсовой куртке. Думала, что никто не замечает, как она повторяет движения Майкла Джексона.

7. Женщина с высоким конским хвостом, одетая и накрашенная по моде девяностых годов.

(Количество слов в минуту: неизвестно)

Сегодня Аля проснулась раньше меня: захожу на кухню налить воды и вижу, как она жует зефир. Машет мне левой рукой (рот-то полный), а правой протягивает липкую белую половинку: хочешь? Ну спасибо, все облапала. Я качаю головой. Аля разжевывает слова и пищу (если это не одно и то же):

– Как шпалошь? Шнилошь што?

мне снилась ядерная война

красная помада из нулевых

что я есть

и ты есть

и что все сны – не более чем кошмары

снилась как-то классная история любви, но я уже все забыла

Не-а, ничего. А тебе?

Аля двигает голову влево-вправо (или вправо-влево): нет.

Ну как скажешь.

– Я тут подумала.

О господи, только не это.

– Вообще-то всегда было страшно.

Всегда – это?

– Ну вообще. Всю жизнь. Страшно терять то, что есть. Страшно терять и только потом узнавать, что оно у тебя было. Как только начинаешь думать, так сразу понимаешь – страшно, очень-очень страшно.

Так не думай, у тебя это отлично получается.

Але нечего сказать, и она показывает язык.

Ладно, ты права на самом деле. Всегда было страшно.

– Ты помнишь, когда это началось?

Не знаю. Еще до школы, наверное, но ничего конкретного не могу вспомнить.

– И я. Но вот в тот день, когда я пошла в первый класс, то впервые я прямо…

…почувствовала.

– Да. Сначала все было идеально. Лучше всякого дня рождения.

Были вообще все-все важные взрослые.

– А потом мы вернулись домой, и телевизор начал плеваться словами…

…торжественная линейка

заминировали территорию

с родителями по мобильному телефону

– А у взрослых, наоборот, выключился звук. Только кто-то один из них сказал: это могли бы быть мы.

И потом еще много дней по телевизору показывали здания, к которым приносили много воды и игрушек.

– Ничего не было понятно…

…но было очень страшно.

– Потом становилось все хуже и хуже.

Ну да, Папа стал бояться отпускать Маму в командировки в большие города. Все, что не дом, – опасность. Особенно когда это стало не только про метро, но и про обычные поезда.

– А вот тот кошмар со спектаклем когда был? До или после первого класса? Мама так плакала.

Не помню.

Помню, но тебе не скажу.

– Знаешь, что самое удивительное? Чем больше становится страха, тем больше во мне любви. Я не понимаю, как вообще возможно столько всего чувствовать.

Может, это так и должно работать. Боишься за то, что любишь. Пропорционально.

Мы молчим.

Я беру зефирку.

– Как, по-твоему, измеряют страх?

В гравитационных единицах? – пытаюсь пошутить я. – Тело становится таким тяжелым, что не можешь поднять руку там или ногу. При этом не перестаешь опускаться на дно.

Аля откладывает надкусанный зефир.

– На дне мы уже повалялись. Пора наверх.

(Количество слов в минуту: неизвестно)

– Я считаю, что женщинам нельзя давать деньги, особенно если не отслеживать траты. Потому что, если у женщины есть какая-то свободная сумма, ей всегда хочется зайти в кафешечку покушать, зайти в магазинчик и что-нибудь себе купить. Какую-нибудь там водолазочку, брючки, носочки, еще что-нибудь. А то просто она может пойти и купить себе букет цветов: ну что это такое вообще?