– Как ты с этим справляешься?
– Можно я тебя обниму?
Я киваю.
Ее пальцы хотят сомкнуться на моей спине.
#
– Я хочу позвонить Маме.
– Тогда Папе.
Хотя я спрашиваю иронично и стремлюсь, чтобы с моих губ слетал не слишком злобный, но все-таки сарказм, про себя я не могу не отметить, что вопрос вообще-то имеет право на существование. Родители всегда были настолько разными людьми, что у всех, кому сколько-нибудь давалось критическое мышление, рано или поздно возникал вопрос, что их объединяет, кроме принадлежности к роду человеческому. Несмотря на то что Папа очень крупный – высокого роста и с широким размахом орлиных рук, – он всегда располагался в пространстве незаметно и естественно, как удачно подобранный предмет мебели, каким-то удивительным образом умудряясь при этом не горбиться и не сжиматься. Особенно эффектно это смотрелось на контрасте с маленькой юркой Мамой, которой жизненно необходимо было быть всегда и везде, как в том советском мультфильме про обезьянок с песней «В каждом маленьком ребенке…».
Папе никогда не было особенно интересно проводить с нами время. Возможно, дело в том, что он не очень любил детей. Возможно, дело в том, что он вообще не очень любил все, что не было связано с его работой, которая была для него настолько священна, что он не хотел ни с кем ее обсуждать. Возможно, все случилось так, как случилось, потому что – когда-то – Папа очень сильно любил Маму, настолько сильно, что решил отдать все узды правления в ее руки, а когда все стало так, как хотела она, забыл, с чего все начиналось. Супружество развалилось. Мне нравится слово СУПРУГ: оно родственно УПРЯЖКЕ, двое впрягаются и тянут вместе столько, сколько получится.
Так или иначе, они развелись тихо и обыденно. Думаю, катализатором послужило то, что случилось с Дедой – Маминым отцом – и – после этого – с Алей. Парадоксальным образом развод в каком-то смысле укрепил родительские отношения, а время, проведенное с Алей и со мной, наконец стало для Папы чем-то ценным. Можно, наверное, хотя бы себе признаться, что если для Али легче находить общий язык с Мамой, то мне намного проще подобрать слова для ровного и спокойного диалога с Папой. Мы как будто разделили Родителей как взаимоисключающие зоны ответственности. Думаю, все было так, как должно. Но иногда – только иногда – я позволяю себе мысль: интересно, как бы было, если бы у них вышло по-другому. Я думаю сейчас об этом, как-то по-детски насупившись.
Аля тоже думает насупившись.
– Хочу как-то их порадовать. Как думаешь, а если рассказать им сказку?
Вот это да.
– Может, ты расскажешь?
– Как это делается? Технически-то я, допустим, примерно понимаю, как создать онлайн-встречу на троих. Но о чем рассказывать?
Я не хочу показывать, что мне смешно.
Люблю, когда она такая.
Аля набирает родительский номер.
чего хотѧтъ живыѥ бγквы?
Сердце прыгает вперед и вверх – делает тик и так, как огромные часы, от биения которых закладывает уши. илона прижимается ладонями к сараю; старая деревяшка шершавит холодом. тик и так. сейчас или никогда.
босые пятки в шесть прыжков переносят илону к тлеющему костру. тик и так. тикитак. тикитак. илона на ощупь вылавливает умирающие, дурнопахнущие буквы и – обратно в укрытие. тикитак.
К-Р-И-К.
что это?
тикитак. тикитак.
сунуть под резинку трусов, зажать под мышкой, спрятать в ладони?
кажется, кто-то идет (тикитактикитактикитак) – и буквы вдруг оказываются за щекой.
Ой.
утром илона кладет буквы на дно корзины, накрывает черно-желтыми газетами, уходит в лес; официально – по грибы-ягоды, по правде – исследовать находку.
К-Р-И-К размером с ладошку. буквы покрашены в цвет звездного неба, вместо звезд – черника, вместо темного полотна – липкая смолистая гуща. буквы не разрываются, не жуются, не скатываются, если растереть в ладонях.
а если?
тикитак.
илона глотает К-Р-И-К.
А потом что-то меняется.
– а, – выдыхает она, но вместо этого выходит:
– А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!