Аля начинает хохотать.
– Ты, не в обиду будет сказано, чокнутая.
Поднимает колено,
кладет на него свитер,
продевает руки в рукава,
просовывает голову в прорезь.
– Нет, правда, совсем конченая.
Наклоняется,
расшнуровывает кроссовки,
опускает поочередно правую и левую ступни – с носка на пятку – в каждый ботинок,
завязывает шнурки бантиком.
– Счастливо оставаться.
Накидывает (но не застегивает) куртку,
шагает в ванную (песочная дорожка – засохшая слякоть с подошв – тянется за Алиными шагами),
хлопает дверью.
Открывает дверь снова и кричит (не зло, максимум раздраженно):
– Хочешь заживо похоронить себя в том, о чем нельзя думать и вспоминать, – пожалуйста. Jag orkar inte mer.
И снова хлопает дверью, выталкивая слова из безопасного пространства ванной комнаты, как будто они всего лишь остатки полузасохшей зубной пасты.
Jag orkar inte mer подлетают ко мне и повисают над головой тучным облаком.
Их можно переводить по-разному: «У меня больше нет сил» или «Я больше не могу», и, хотя смысл очевиден, мне очень хочется спросить, что она имеет в виду.
Через пять-сорок-сто-неважно мгновений решаюсь двинуться с места: кухня – гостиная – дверь ванной комнаты (между гостиной и кухней – пустые петли). Прикладываю ухо, тянусь к дверной ручке. Отворяю резко (отрываю пластырь): окно нараспашку. Али нет.
Первая мысль: повезло, что живем на первом этаже.
Следом: повезло ли?
Дальше: трусиха, а через дверь так и не решилась выйти.
Может, так оно и работает: именно тот, кто клянчит признания, и уходит первым?
Сажусь на крышку унитаза. Бормочу под нос сказку (без Али никакая магия, конечно, не работает). Пытаюсь напевать себе колыбельные (горло першит, и голос подводит). Шепчу стихи подряд: плохие, хорошие (буквы в словах танцуют, звуки ломаются, рифма теряется).
Внутри вырастает: «в прошлый раз было не так; в прошлый раз я была ей нужна».
И тогда я начинаю доставать из себя слова о том, что было в прошлый раз, в надежде, что Аля вернется и скажет: «Все было не так». Между нашими историями нельзя поставить знак равенства. Каждая из нас играла в происходящее со своей стороны шахматной доски.
(Количество слов в минуту: 9)
Аля – юбка до колена, вязаная жилетка в крупную клетку, две потрепанные несколькими переменами косички – прыгает по цепочке плиток школьного коридора. Чешки умеют звучать по-разному: если проехаться по полу, они станут шуршать ссыпающимся в трубу мусором (ш-ш-шорх); если приземлиться на пятку, превратятся в барабаны (бум-бум); если прыгать как получится, каждый раз будет выходить новый звук.
Звуки делаются буквами и загораются внутри, над животом. Аля прыгает и напевает-нашептывает:
– Ш-ш-шорх
бум-бум
фвум-тук-вух
шлеп-топ
Смотрит под ноги, теряет нить реальности (весь мир – игра), впрыгивает во что-то большое-мягкое-двигающееся. Оно падает (шарах-бух-бах-грох). Аля отскакивает в ужасе, замирает, обняв себя за локти.
Свалившееся мягко движущееся оказывается старшеклассницей. Может, и не самой старше-, но для Али все, кому можно носить туфли, как у Мамы, – взрослые. Старшеклассница поднимается на каблуковые ноги (цвирк-цок), отряхивается (вшик-вшик), машет на Алю руками (ой) – прочь. На каждом пальце – огромный красный коготь (скряб).
Аля стоит замороженная, хлопает глазами на старшеклассницу и на ее подруг, которые тут же подлетают и начинают громко перекидываться словами-мячиками. Слова не понятны по отдельности, но – никаких тайн – все о том, какая Аля несуразная. Стайка из старшеклассниц однородная и одинаковая, как будто та, первая, девочка стала сразу несколькими: лица у всех по-злому общие, тела передразнивают Алины неловкие движения, слова – колючие, ядовитые, желчные.
Эти слова скачут к Але:
БАЦ (больно стучат по спине) —
ХРЯСЬ (пинают Алину смелость) —
БОМ (приземляются на землю, как третья-четвертая-пятая нога) —
ФУШ (пролетают близко-близко, у самого уха).
Аля скачет от этих слов.
Аля меняет прыжки на шаг, а шаг – на бег. На бегу Аля спотыкается (угх), ударяется коленкой о батарею у стены (шмыг), сглатывает унижение (глык) и продолжает бежать. Обещает себе больше никогда не появляться в этих коридорах.
#
Аля делает крошечный шажок из здания школы на улицу.
Щурится.
Замечает подходящего Деду – бежит – оказывается в объятиях, разрешает себе заплакать.
– Алька, что случилось?
Аля показывает мокрое красное лицо, набирает воздух, чтобы поймать слова,
но слов нет,
воздуха нет,
ничего нет, кроме Али, и обиды, и Деды,
который может – нет, которому нужно – нет, который должен понять.
Аля машет руками-крыльями, открывает-закрывает рот рыбой, кладет ладони на лицо и горько плачет: совсем по-человечьи.
– Ну что ты? Объясни, как умеешь.
Аля знает, что так нельзя (Мама, Папа и Бабушка на такое ругаются), но еще знает, что нельзя по-другому (получится или неправда, или совсем не получится), поэтому говорит:
– Ш-ш-шорх
бум-бум
фвум-тук-вух
шлеп-топ