Пепита смотрит в пол. Сдерживает слезы. Я заглядываю в ее пустые глаза, надеясь, что неправильно поняла Ульриха. Но они не оставляют надежды. В ее взгляде сожаление.
– Но ты же ее знаешь, это не мешает ей говорить резкости, – улыбается Ульрих.
Пепита отвешивает ему легкий подзатыльник и снова улыбается хищной улыбкой.
– Тигрицей родилась, тигрицей остается, – шутит Ульрих.
И снова получает подзатыльник. Он смеется, но тут же снова становится серьезным. Я чувствую, он хочет мне что-то сказать.
– Она хотела защитить тебя, понимаешь.
В глазах Пепиты внезапно вспыхивает ярость. Такая, какой я никогда прежде не видела. В глубине ее зрачков проступает лицо Рафаэля, их цвет меняется от всей напрасно пролитой крови. Я пытаюсь успокоить ее, говорю, что почти сразу узнала о том, что сделали с Рафаэлем.
– Пепита, я знаю. Я имею в виду… подробности. Я давно уже знаю,
«Сменить тему, скорее сменить тему», – думаю я.
– Люди говорят о тебе, Пепита, ты стала символом сопротивления. Я не понимала этого, пока не вернулась в Нарбонну. Рафаэль тоже важен для нашего страдающего народа. Он пожертвовал собой, никто его не забудет.
Мне кажется, что я должна заполнить паузу и, конечно, перегибаю палку. Ульрих чувствует мое замешательство. Он рассказывает, как немая женщина, которая присматривает за кладбищем, в обмен на еду научила Пепиту языку глухонемых. Пепита то и дело перебивает его странными жестами. Чтобы не обижать ее, я киваю, как будто все понимаю, но у меня плохо получается притворяться.
– Когда
Бам! Третий подзатыльник. Я улыбаюсь.
– Так, сегодня я решил, что пойду на работу после третьей затрещины! И три уже было. Приходите вечером на общий ужин, все будут так рады видеть тебя, Рита. И ты приходи, Пепита. Ну, тебе-то будут рады, только если ты принесешь
Четвертый подзатыльник. И Пепита крепко целует Ульриха в щеку. Так же, как целовала Рафаэля. Или меня. Как я целую Кали.
–
Ульрих уходит, и мы сидим как две дурочки. Похоже на первый день в школе. Молчание тяготит, но ты не знаешь, как его нарушить. Мы начинаем общаться ласковыми жестами. Я беру резинку для волос, которая валяется рядом, и начинаю заплетать Пепите красивую косу, подпиливаю ей ногти. Вспоминаю, как всего неделю назад заботилась о Хуане. И без слов можно сказать так много… Пепита соглашается на все, что я с ней делаю, смотрит на меня будто на своего сына, внимательно разглядывает каждый квадратный сантиметр. Как будто боится, что я исчезну и она меня не запомнит. Я так же смотрела на Хуана. Все твердили, что я устала, что мне нужно поспать… А я не хотела потерять ни секунды прикосновений к его коже. Как будто знала, что нас ждет.
Я прошу Пепиту поучить меня ее новому языку. Он очень красивый. Она считает, что я быстро все схватываю. Вообще-то, говорят, у меня талант к языкам, я ведь так быстро выучила французский.
Я разминаю напряженные плечи Пепиты и вдруг замечаю, что она нетерпеливо перебирает ногами. Со вчерашнего вечера ей не сидится спокойно.
– Тебя что-то тревожит,
Пепита вскакивает, достает из шкафа свою грифельную доску: «Отомсти за меня. Отомсти за нас. Вернись в Мадрид. Найди убийцу Рафаэля и убей его».
Она начинает рыдать. Я ошеломленно читаю и перечитываю написанные слова. Обнимаю ее. Она отталкивает меня, снова хватает доску, стирает написанное и снова пишет: «
Не находить слов, чтобы утешить ее, больнее, чем держать во рту горящие угли. На секунду я задумываюсь о просьбе Пепиты, и вдруг меня накрывает гнев и желание почувствовать адреналин сражения. Вся моя ненависть собирается в огненный шар, пробуждает во мне бешеную силу. Но я быстро прихожу в себя, отступаю в сторону от ярости Пепиты, заражающей все вокруг. Это безумие. Еще одна смерть ничего не изменит. Но я не стану той, кто лишит ее последней надежды. Я отказываюсь. Нет, я должна поддержать ее. Снова меняю решение. Но это тоже плохо. И снова…
Я беру доску, потому что мне не хватает смелости солгать вслух. Она сразу почувствует ложь. «
Узнав имя убийцы сына, Пепита замуровала себя внутри жгучего желания отомстить. Но бывают и такие дни, кода мы занимаемся только изучением ее нового языка – как будто у нас выходной. Двусмысленности, возникающие из-за моих ошибок, смешат Пепиту. Она пишет на доске: «Нет, ты не сказала, что голодна, ты сказала, что очень хочешь секса».
