Концертмейстер полностью

Однако ничего подобного не произошло. Когда он миновал знакомый перекрёсток, мир не обрушился.

В квартиру он попал в половине второго ночи. Дверь отпирал тихо, чтобы не шуметь. Но ключ всё равно сердито лязгнул несколько раз, а дверь беспардонно скрипнула. Быстро снял ботинки и предельно осторожно, босиком, прошёл по коридору. Внутри всё содрогалось. Заглянул в комнату отца. Тот спал на спине, тонко и неровно посапывая. Одна его рука лежала на груди, вторая скрывалась под одеялом.

Как только Арсений уже собрался выйти из его комнаты, Олег Александрович открыл глаза и повернул к сыну голову.

– Спи-спи! У меня всё в порядке, – почему-то шёпотом успокоил отца Арсений.

– Спокойной ночи! – пробурчал в ответ Храповицкий-старший и отвернулся к стенке.

Конечно, он всё это время изводился, что Арсений так сильно припозднился и от него ни слуху ни духу; тайно молился, чтобы с ним ничего не случилось. Проклинал его за то, что он ограничился только одним звонком, с которого прошла не одна, а целых две вечности, и тут же ругал себя за это. Мало ли почему! Потом убедил себя: мальчик уже взрослый и нет смысла держать его на привязи. Между тем картины, одна страшней другой, мучили его воображение. И вдруг он провалился в нервный и неотвязный сон. Переживания отняли столько сил, что потребовалась компенсация. В этом сне какой-то тип уговаривал его куда-то пойти, твердил: «Ты ещё совсем не старый, зачем изображаешь из себя старика, не зарывай себя». Чушь какая-то!

И вот Арсений дома.

Слава тебе господи!

Похоже, выпивший. Несчастный.

Почему он напился?

«Стоп! Это его жизнь. Не вздумай вмешиваться открыто. Иначе он никогда всерьёз не повзрослеет, – приказал Олег Александрович самому себе. – Все в этом возрасте через что-то проходят, что-то сочиняют себе сами. Напиться тоже иногда надо».

Главное, что сын дома. Цел и невредим, спит в соседней комнате.

Всю ночь Арсений страдал от боли в затылке, томился жаждой, терзался тем, как внутри его всё нарушилось, скривилось и кровь течёт как будто не в ту сторону.

Он то ли спал, то ли не спал. Неестественно резкий свет из окон мешал успокоиться.

Эмоции волнами безжалостно раскачивали его человеческую лодку.

Вид спящего отца вызвал в нём острую жалость. Таким худым, одиноким и неприкаянным он его не видел.

Жалко было и себя. Жалко было деда, Димку. И даже мать.

Хотелось зарыдать в голос, а потом что-то придумать для всех, чтобы их порадовало.

Сон в итоге пришёл незаметно, но задержался ненадолго.

Утром за завтраком Арсений выносил молчание отца стоически. Виноватая тяжесть не отпускала, хоть отец ни словом не обмолвился о вчерашнем.

«Как же меня так угораздило, – проклинал он себя. – Будто подменили меня. Потащился в „Рюмочную“, потом к Кате. Зачем мне всё это? Что от этого изменится? Лена не позвонила. Ну и что? Может, сегодня позвонит. Кто знает? В любом случае не было повода у меня себя так вести, не было».

Арсений боролся сам с собой за себя рассудительного и внятного, каким был большую часть своей жизни, против мятущегося и безвольного, каким явился вчера в декорациях ненадёжного ленинградского вечера.

Чёткий и непоколебимый шпиль Петропавловской крепости в окне контрастировал с безмятежной июньской лазурью.

Наконец папа вымолвил:

– Сбегаешь за газетами? Наверное, принесли уже.

Эта простая просьба вернула жизнь в обычное русло. Он радостно вскочил, около входной двери снял с гвоздика ключик от почтового ящика и вышел на площадку. Лифта ждать не стал. Сбежал, прыгая через две ступеньки, по лестнице.

Газеты, шурша, выползли. А между ними письмо. Кому же это? Они до сей поры не получали ни от кого корреспонденции. На конверте прочитал: Арсению Храповицкому. Адрес не написан. Значит, кто-то просто просунул его в почтовый ящик. Удивительно.

Он не выдержал и, зажав под мышкой свежие номера «Правды», «Ленинградской правды», «Известий», вытащил из конверта сложенный вдвое тетрадный лист. Развернул. Почерк аккуратный, с идеальным наклоном. Без завитушек.

Когда юноша получает такие письма, то, как правило, не способен проанализировать их стиль, попробовать разобраться с тем, что по-настоящему имелось в виду и побудило кого-то написать нечто подобное. Слова убивают наповал, лишают рассудка, пригвождают к позорному столбу. Всё внутри орёт: «Меня отвергли! За что?»

Арсений почти бессознательно спрятал листок в карман брюк. Никто не должен, кроме него, видеть это письмо. Даже отца нельзя посвящать во всё это. Хотя так хочется всё выложить про последние его недели, про любовь, про запретное счастье и про то, как всё это рухнуло.

Но нельзя!