Концертмейстер полностью

Жизнь его состояла из диаметрально противоположных занятий: в первой половине дня он, преодолевая ломоту и апатию, занимался на инструменте, разучивая программу следующего семестра, стараясь не думать, кто её ему задал, а ближе к вечеру встречался с новыми приятелями и приятельницами для того, чтобы завертеться вместе с ними на адской сковороде безвременных застолий. Без них ему сейчас не обойтись, его новые друзья и собутыльники придавали ему уверенности, рядом с ними он ощущал себя тем, кем должен был ощущать: человеком, пытающимся избыть свою любовь.

Ближе к ночи алкоголь так будоражил, что он обретал несвойственное ему задиристое обаяние, беспрерывно острил и плыл по волнам обманной, но от этого не менее сладкой внутренней свободы. Бывало, он даже становился центром внимания. Причудливое уважение налипало на него, «пианист» превращался в «своего парня», по людской цепочке случайных и неслучайных знакомых он попадал из одной компании в другую, и никакая не была хуже или скучнее предыдущей. Никто не собирался встречаться с кем-то специально в другой раз, но в то же время не сомневался, что рано или поздно кто-то кого-то обязательно увидит вновь.

После того первого похода на Садовую с Катей он какое-то время не сталкивался. Зато Дэна, её бывшего любовника, лицезрел почти каждый вечер. Можно сказать, они даже подружились. Какими бы они ни были разными, что-то их объединяло. Возможно, их сближало то, что оба мечтали о большой сцене и таили в себе эти мечты, а может быть, просто в данный момент времени им надлежало доверять друг другу больше, чем кому бы то ни было.

Когда одно из поздних застолий докатилось до обязательных откровений, Арсений открылся Дэну, неумело и сбивчиво рассказав о том, что его волновало, а именно как он любит Лену и как страдает из-за их разрыва.

Дэн слушал обретённого друга с сочувственным напряжением, но после того как Арсений выговорился, черты его разгладились и усмирились. Чистота и искренность Арсения, доселе Дэном не встречаемая в сверстниках, впечатлила будущего артиста ленинградских театров. Он, привыкший к цинизму окружающей его среды, был поражён, что остались ещё такие юноши, как его товарищ-музыкант.

Такой человек, как Арсений, по мнению Дэна, нуждался в опеке, в наставнике, иначе действительность его покорёжит до неузнаваемости.

С этого времени Дэн и Арсений почти не расставались.

Это был такой период юношеской дружбы, когда один становится зеркалом другого, знает про него всё, постоянно нуждается в общении, а тот, другой, испытывает ровно то же самое и с той же самой силой.

Уже окрепшие и лишившиеся невинной прелести раннего лета дни они коротали в сосредоточенных разговорах обо всём на свете. Выяснилось, что Дэн пишет стихи. Арсению они пришлись по душе, в них привлекало непричёсанное, свежее, с намёком на подлинность.

Вспомни о той толстушке, жившей на Первой линии, В доме с парадной лестницей, с нами накоротке. Мы наполняли кружки, мы ей дарили лилии. И наполнялись песнями в лёгкой, как пух, тоске[2].

Когда Дэн выспренно и не без чтецкого кокетства это продекламировал Арсению, они сидели в его комнате в общежитии ЛГИТМИКа в самом конце Васильевского острова и пили пиво из гранёных стаканов. На соседней кровати дрых сосед Дэна. Он всегда спал, когда Арсений заходил к Дэну в общагу. Непонятно было, бодрствовал ли он когда-нибудь?

Перед ними гордо возвышалась наполовину пустая трёхлитровая банка со светло-коричневой жидкостью.

– Толстушка – это реальный персонаж? – спросил Арсений, отхлебнув глоток.

– Реальный. Реальней некуда. – Дэн улыбнулся. – Хочешь, поедем сейчас к ней?

– Хочу. – В те дни начинающий гуляка соглашался на всё, что предлагал его друг.

Молодость легка на подъём.

До дома, где проживала толстушка, которую звали Юля Снегирёва, друзья дошли пешком.

На Васильевском город немного другой, чем на других невских берегах. Близость моря придаёт его ландшафтам надменную первородность. Строгая перпендикулярность улиц склоняет его к отрицанию всякой нелогичности и иррациональности.

Если на острове вздумаешь шалить, дерзновения требуется много больше.

– Юлька, она очень клёвая. Днём гостей принимает. А вечером поёт в баре «Прибалтийской». Но ты не подумай ничего такого. Она – строгих правил. Но повеселиться любит. Этого не отнимешь. Говорит, не переносит одиночества. Одиночество для неё как болезнь. Поэтому у неё дома всегда весёлый народ толчётся. Некоторые месяцами живут, пользуясь её гостеприимством, кто-то просто приходит посидеть, выпить, потрепаться, покурить, музыку послушать, на гитаре побренчать. Я, кстати, с Катериной у неё познакомился.

С Дэном прежде они о Кате не разговаривали. Недавние откровения однокурсницы об их отношениях немного тяготили Арсения. Ему неприятно было знать нечто сокровенное о друге, когда тот и понятия не имел о его осведомлённости. Как-то нечестно получалось.

– Когда? Когда ты с ней познакомился? – поинтересовался Арсений, чтобы хоть как-то отреагировать на слова товарища.