Он был раздосадован, раздражен. Он гневался и был похож на восточного тирана. Так и казалось, что сейчас вот вызовет стражу и прикажет казнить, казнить!
Но вот вдруг он оперся рукой о стол и почесал правой ногой левую икру, прямо так, через брюки. И стал мгновенно похож на ребенка, трогательного и беспомощного. Все в классе заулыбались. Пронесло!
Но Арам Ильич продолжал. Он сел в кресло в дальнем углу нашего класса. Положил ногу на ногу.
– Вот так вот за моей спиной сидел Николай Яковлевич Мясковский. А я играл ему новое сочинение. В какой-то момент он хмыкнул. Я услышал это, но продолжал играть. Когда я закончил, он ничего не сказал про сочинение и заговорил на другие темы. Но я-то понял, что в том месте, где он хмыкнул, было явно что-то не то. К следующему занятию я переписал всю вторую половину новой вещи. Николай Яковлевич был очень доволен, что я его понял. Он был чрезвычайно деликатен. Особенно в вопросах сочинительства.
А я тут с вами… Кстати, Мясковский был учеником Римского-Корсакова. Так что по композиторской линии вы – правнуки великого композитора.
Он посмотрел на нас укоризненно.
Но мы нисколько не смутились. Наоборот, переглянулись, явно гордясь тем, что, дескать, не у каждого композитора такой прадедушка.
Несмотря на гнев учителя, я был в глубине души спокоен и уверен в своем положении в Консерватории. Недавно в числе лучших студентов мы с Олегом Каганом, с которым дружили еще с ЦМШ, играли первую часть моего скрипичного концерта приехавшему в Москву живому классику венгру Золтану Кодаи и заслужили самые высокие похвалы знаменитого гостя, да, впрочем, и всей профессуры кафедры композиции.
Арам Ильич относился к моей музыке, как к своей. Мы вместе переживали, когда что-то не получалось, искали решение, но потом, когда получалось, радости и комплиментам со стороны Арама Ильича не было пределов, вплоть до «это гениально, это по-настоящему!»
Но все-таки причина, почему я ничего не делал две недели, была!
У меня, кроме музыки, появилось новое увлечение, которое поглотило меня полностью. Это был театр. Дело было так.
Чтобы подзаработать, я устроился завмузом в только что созданный театр на Таганке. До этого к театру вообще я был абсолютно равнодушен. Я, конечно, знал, что театр на Таганке сейчас самый модный, что у них есть потрясающий спектакль «Добрый человек из Сезуана», что там молодые, но уже очень известные актеры, но все равно для себя ничего интересного от новой работы я не ждал.
После первой беседы с Николаем Лукьяновичем Дупаком, директором театра, мои ожидания, как казалось, оправдались. Я понял, что буду материально ответственным за музыкальные инструменты, магнитные ленты, подбирать музыку для оформления спектаклей, организовывать запись фонограмм. В общем, техническая скучная работа. Но я согласился. На стипендию-то не проживешь.
И вот первый день моей работы. Я взлетаю по лестнице напротив двери служебного входа, иду через фойе в зрительный зал. Со сцены несется:
«Раз, распахнута рубаха!.. «Ленин режется в городки!» Потом смешные стихи про Букашки-на: потом…
Идет прогон «Антимиров». Каждое слово, каждая интонация актеров, каждый жест, световые, шумовые эффекты, песни под гитару – все буквально взламывает сознание, врезается в душу, заставляет вибрировать селезенки, печенки, как будто страшным прессом тебя насильно вжимают в кресло.
Я, не ожидавший ничего подобного, растерян и ошарашен. Когда меня представляют Любимову: «Юрий Петрович! Ну вот, наконец, у нас впервые появился заведующий музыкальной частью», ничего внятного я Любимову сказать не могу, только киваю головой. Но, впрочем, ему не до меня. Через час после начала репетиции в зал входит Вознесенский. Да, да! Сам, овеянный скандальной мировой славой, самый модный поэт. Ни с кем лично не здороваясь, только общий кивок, он садится где-то в заднем ряду, причем ноги перевешивает на спинку впереди стоящего кресла. Если учесть, что у него к тому же на шее был шикарный шелковый платок-шарф, то эффект был сногсшибательным. Проходят весь спектакль еще раз. Вознесенский с Любимовым удаляются для обсуждения, а я безумно счастливый от того, что мне удалось приобщиться к чему-то недосягаемому, бегу домой рассказывать о своих впечатлениях.
Это был мой первый день в театре на Таганке. Знал бы я тогда, что с Андреем Андреевичем мы будем вместе работать, дружить и через пятнадцать лет так же, а может, еще и с большим шумом взорвем театральный мир Москвы!
В начале 66-го года начали готовить к выпуску «Жизнь Галилея». С Высоцким в главной роли. Несмотря на его участие в спектакле, зонги Любимов поручил писать Васильеву и Хмельницкому.
Фонограммы записывали в ДЗЗ. Репетировали хоры: мальчиков и монахов. Подбирали записи из фонда радио. Я, конечно, как завмуз, участвовал в этой работе, но главным для меня было то, что я мог присутствовать на всех репетициях.
