Любимовский рецепт режиссуры и театральной драматургии был совершенно прост. Надо всего лишь не упускать внимание зрителя от начала до конца спектакля. Как можно скорее подключить сидящих в зале ко всему происходящему и, используя все театральные средства, вести за собой. Несмотря на простоту этой логики, никому из режиссеров в ту пору этого не удавалось сделать. И еще… Над всем витал таинственный дух Мейерхольда!
Его бюст был на письменном столе Любимова, на стенах были его фотографии, портреты. Я тогда очень многому научился и у Любимова, и у… Мейерхольда.
Сногсшибательное впечатление производил знаменитый «таганковский световой занавес». Сцена перекрывалась светом узконаправленных прожекторов сверху и снизу. В любой момент все, что на сцене, могло внезапно исчезнуть в световых лучах и так же неожиданно появиться.
Когда монахи показывали Галилею орудия пытки, таинственные звуки, напоминающие одновременно и лязг металла и стоны жертв в сочетании с мерцающими отсветами откуда-то из-под сцены, создавали ощущение такого ужаса, что всем зрителям хотелось вместе с Галилеем сознаться в ереси и признать правоту Великой Инквизиции.
Начинался спектакль со сцены утра в доме Галилея. Высоцкий, отфыркиваясь, умывался из таза, разбрызгивая по сцене настоящую воду. Разговаривал со служанкой, ее играла Инна Ульянова. Она приготовила сюрприз Любимову.
Придумала для себя громкую и очень эффектную тираду. Выпалила ее виртуозно на потрясающем итальянском. Я подумал: «Вот здорово! Будет украшением сцены!» Любимов опешил. Но ответил молчанием. Потом молчание несколько затянулось. Наконец, он подошел к Ульяновой, что-то тихо сказал ей. Хотя никто не слышал, что он ей сказал, все было и так понятно. Ульянова зарыдала в голос. Начала громко что-то доказывать. Тогда и Любимов, уже во весь голос, да еще в микрофон объяснил, что это слишком ярко, что в сцене будет перекос и нечего тянуть одеяло на себя. Он мог быть очень резок и даже беспощаден, если чувствовал, что делу создания спектакля может быть нанесен вред.
А как он искромсал Брехта! Выбросил целые сцены. Переставил местами. Выстроил свою спрессованную, сжатую в кулак, драматургию. Эта книга пьес Брехта с перечеркнутыми рукой Любимова страницами до сих пор у меня в книжном шкафу.
Финал Любимов придумал свой. Звучал зонг на текст Киплинга «Если», потом музыка Шостаковича, на сцену выбегали пионеры с красными галстуками, в руках у них были глобусы, они их весело вертели, доказывая правоту Галилея. На премьере публика неистовствовала. Правда торжествовала вопреки всем инквизициям.
Так же вопреки всему десять лет спустя, в 76-м, публика неистовствовала на премьере «Хоакина Мурьеты» в Ленкоме. Я научился кромсать и сжимать в кулак драматургию своих рок-опер. Уроки Любимова не прошли даром.
Но тогда был июнь 66-го года. Я заканчивал четвертый курс Консерватории. На экзамене сыграл Вторую фортепианную сонату. Она вызвала бурную реакцию на кафедре композиции. Додекафоническая техника, в которой была написана соната, находилась тогда под строжайшим запретом.
Мне захотелось бросить вызов всем и вся. И сонатой это не ограничивалось. Я отрастил бороду, что было в то время совершенно непереносимо для советского менталитета. На меня показывали пальцем в метро, в троллейбусе, на улице, вертя пальцем у виска. Такой молодой и бороду отрастил!
Но я терпел. Был такой фильм «Алеша Птицын вырабатывает характер». Меня этим Алешей дразнили сокурсники. Характер я действительно вырабатывал и бороду не сбривал.
За сонату одни меня клеймили. Другие горячо поддерживали. Арам Ильич выступил на кафедре в мою защиту: «Молодой композитор должен иметь право на эксперимент!» И отстоял меня и мою сонату. Но на этом история с моим бунтом не закончилась.
В Москве проходил Шестой конкурс Чайковского. И для участия в качестве члена жюри приехала из Франции Надя Буланже. Сейчас легко найти ее имя в Интернете и узнать, кто она такая, а тогда, когда меня пригласили на встречу с ней, я понятия не имел, с кем буду встречаться. Все происходило в иностранной комиссии Союза композиторов.
На встречу, кроме меня, пришли несколько композиторов, среди них Эдисон Денисов. Он уже тогда исполнялся на Западе, чувствовал себя европейским человеком и, пока мы ждали приезда знаменитой гостьи, просвещал нас рассказами о ней. Оказалось, что Надя Буланже – один из самых известных педагогов композиции в мире.
Среди ее учеников были: Даниель Баренбойм, Леонард Бернстайн, Джордж Гершвин, Аарон Копленд, Владимир Косма, Филипп Гласс, Мишель Легран, Дариюс Мийо, Астор Пьяцолла, Куинси Джонс.
И чем больше он рассказывал, тем большее волнение охватывало нас. Одно дело – похвалили, поругали дома, в Консерватории. Другое дело, совершенно посторонний и такой авторитетный взгляд на то, что мы написали. Просто какой-то момент истины!
