Картошку из нашего подвала… простите, уже театра… воровали дежурные вахтеры. Я, конечно, смотрел на это сквозь пальцы, просто привозил на несколько мешков больше, чем надо было для нашей семьи. Ведь у вахтеров были и дети, и внуки.
В общем, всем хватало.
Кроме прорывов канализации и перебоев с продуктами, были гораздо более серьезные проблемы, угрожавшие существованию театра, да и, пожалуй, нашему собственному существованию.
Вокруг стреляли. Похищали людей. Смерть и насилие из кадров фильма Юриса пришли в нашу московскую жизнь.
Как-то вечером сидим, разглядываем только что привезенные из Питера ленты с золотыми буквами для костюмов хора. Такие умела делать только одна ленфильмовская мастерица. Ленты были потрясающей красоты. Обсуждаем, как лучше прикрепить их к белым шелковым плащам. Вдруг, шарах!!!
В подъезде что-то прогремело, как будто уронили здоровый железный ящик. Потом топот ног по лестнице. И через мгновение из окна визг от колес стартующей машины. И все! Тишина… Переглядываемся. А впрочем, мало ли что произошло. Может, мебель кто-то перевозит.
Потом, минут через десять в подъезде и под окном громкие мужские голоса. Выглядываю в окно: милицейская машина и «Скорая помощь». И тут же звонок в дверь. Открываю. Нина Ивановна. Смотрит на меня и почти не может говорить.
– Алеша… У нас в подъезде кого-то убили. Только что.
А за ее спиной санитары несут носилки с телом, закрытым желтой клеенкой.
– Кого?
– Говорят, какого-то молодого человека.
– Митя дома?
Почему-то это первое, что вырывается у меня. Таня еще ничего не понимает.
– Не знаю. А что ты кричишь?
– Посмотри.
– Нет, его нет.
Бегу за санитарами. Они уже задвигают носилки с телом ногами вперед. Голову еще можно посмотреть. Милиционер, видя мое безумное выражение лица, сам приподнимает клеенку. Незнакомый парень с окровавленным виском.
Я отрицательно мотаю головой, отхожу в сторону. Потом выясняется, что застрелили охранника. Он сидел на третьем этаже на стуле перед квартирой. Очевидно, его шефу всерьез угрожали, и охранник неотлучно дежурил с пистолетом, снятым с предохранителя. Да видно, противник был посноровистее. Убийство охранника должно было стать последним предупреждением для хозяина.
Эти события имели продолжение. В одном из соседних переулочков – взрыв. В домах рядом повылетали стекла.
Взорвалась бомба, подложенная в машину Владимира Мигули. Водитель погиб. Сам Владимир выжил, хотя и получил сильнейший шок, который фатально отразился на его здоровье и привел к быстрой смерти в совсем еще молодом возрасте. Мы были с ним знакомы, но не близко. Здоровались несколько фраз, и все. Но я ему глубоко симпатизировал, и случившееся меня совершенно потрясло. Оказалось, кто-то не мог ему простить несколько спорных десятков квадратных метров, полученных им для своего офиса.
Вообще по ночам в Москве были перестрелки, но это было где-то далеко, с гулким эхом и как-то нереально, и все так привыкли к этому, что почти не обращали внимания.
Но в августе 1991-го пришлось услышать трескотню выстрелов без всякого эха совсем рядом. Стреляли просто так, стреляли по всем, кто двигался, очевидно, для создания атмосферы истерии и ужаса. Это было в те безумные три дня осады Дома правительства, когда живое кольцо из митингующих сжималось не только вокруг Белого дома, но и на горле СССР до тех пор, пока громадная страна не развалилась на части.
Географически все происходило в пяти минутах ходьбы от моего дома, и я не мог не участвовать во всех событиях. Я провел три дня и три ночи практически безотлучно на, если можно так сказать, баррикадах.
– Как все мерзко, сволочи, блевать хочется!
Говорила девушка из нашего стихийно образовавшегося маленького отряда – буквально несколько человек, – вместе нам казалось не так страшно прятаться от пуль снайперов в закоулках большого серого дома на Новом Арбате (как его называют, «Дом Морфлота»).
Несколько минут назад, а время было около пяти… рассвет… на угол Новинского и Нового Арбата примчался на бешеной скорости и вдруг резко тормознул фургончик.
И замер над туннелем Садового кольца.
Все, кто был на улице, застыли. Как завороженные, смотрели на задние двери фургона. На них было написано «Хлеб».
Но никто ни в какой «хлеб» не поверил. У всех было ощущение, что дверцы распахнутся, а там то ли солдаты, то ли пулеметчик. И всех нас…
Но из кабины спокойно вышел водитель, сдвинул с лязгом засовы, двери приоткрылись. Это были лотки с хлебом!!! Вот радости-то!
Все начали распихивать батоны во что попало, чтобы отнести на набережную, но тут защелкали выстрелы. Стреляли не прямо по нам, но где-то совсем рядом. Все, конечно, врассыпную. Мы – за «Морфлот».
Девушка била кулаками по стенам дома.
– Ублюдки, подонки!
Возможность бездарной идиотской смерти от пули, выпущенной так просто, по кому попало, вызывала действительно почти физическое отвращение, и девушку все-таки стошнило.
На душе была кошмарная депрессивная тяжесть. Не от страха близкой возможности быть подстреленным. А от ощущения, что творится грязное, мерзкое дело, и мы в нем хоть каким-то боком, но участвуем.
