Когда выстрелы прекратились, мы добежали с хлебом до набережной. А там новые слухи. На нас идет дивизия им. Дзержинского для зачистки. И еще будут применять газ «Черемуха»! И хотя все старались шутить и довольно гнусно каламбурить по поводу, что, дескать, «забьем в снаряд мы тушку Пуго», было как-то очень не по себе. Черт знает, чего будет! Может, действительно… Газ и эта дикая дивизия.
В ожидании прошло часа три. Потом пошел дождь.
Все промокли, но общее настроение улучшилось.
Непонятно, почему. Потом стало ясно, что интуиция не подвела. Во время дождя газовая атака неэффективна. Это раз. А во-вторых, эта самая дивизия, опять же по слухам, отказалась идти против народа. Мы их сразу полюбили. А через пару дней Борис Карлович Пуго, порядочный и достойный человек, не выдержав ужаса происходящего и гибели страны, которой он был предан, действительно погиб, застрелился.
Наконец наступил момент, когда на балкон Белого дома вышли «победившие» политики. К ним в хвост сразу же пристроились различные деятели, которых, конечно, никто не видел у ночных костров баррикад, но которые громче всех кричали толпе о победе демократии и свободе. Толпа в ответ голосила свое «ура!».
Все это я смотрел по телевизору дома. Все это было уже неинтересно, пошло и скучно. Надо было возвращаться к работе. После перерыва на «революцию» репетиции продолжились.
Театр все-таки создавался. Театр, не похожий на театр. В нем актеры не должны были ничего «играть». Как ничего не играют танцоры в классическом балете. Они просто, своими движениями визуализируют музыкальную партитуру. И не дай бог, им пережать с актерствованием. Это уже точно будет расценено как профессиональная беспомощность.
Также и я просил актеров интонациями их речи, жестами, пластикой прежде всего не противоречить, не разрушать музыкальную ткань и только в эти пределы вкладывать свои актерские приемы. Но так существовать на сцене, растворяясь в музыкальной партитуре, для драматических актеров оказалось делом сложным.
Сначала надо было сломать привычный подход к роли. Ведь учили их совсем другим основам актерского мастерства. Да и режиссерской школы такой не было. Так что вместе искали и создавали все практически с нуля.
Не только с актерами мы шли по целине, наш художник по свету Владимир Федорович Кулагин «нарисовал» в своем световом компьютерном пульте 276 световых картин для 80-минутного спектакля. И не для того, чтобы ошеломить зрителя спецэффектами. А для того, чтобы каждая нота в партитуре имела свой световой и цветовой оттенок, чтобы свет реагировал на все «пиано» и «форте», «диминуэндо» и «крещендо».
И никакой театральной драматургии с завязками и развязками. Только музыкальная форма должна главенствовать над всем и даже над сюжетом. Развернутая сложная симфоническая форма. Меня потом часто в интервью спрашивали, а в чем секрет воздействия «Литургии», когда зритель бывает буквально загипнотизирован музыкально-драматическим действом.
А именно в том, что музыка управляет временем и эмоциями и излучает своеобразную волну, воздействующую на подсознание, и если сюжет, свет и игра актеров сливаются с колебаниями этой волны, то возникает буквально гипнотический эффект.
И не дай бог ошибиться в создании этой формы хотя бы на секунду или что-то напутать с эмоциональным рядом. Гипноз мгновенно разрушится. У зрителя возникнет неосознанное раздражение, он отключится от происходящего и уже не простит авторам и участникам спектакля своего разочарования. Но если все выстроено и сыграно правильно, восторгам публики не будет предела.
Мы работали трудно. Традиций и образцов, на что опереться, не было. Ошибались, заходили в тупик. Когда не получалось, мне хотелось обвинять всех и вся в лени, бездарности, равнодушии. И увы, в такие моменты я покрикивал и на нерасторопных монтировщиков, и на непонятливых актеров, и на свето- и звукоинженеров, которые не могли справиться с электроникой. Хотя я прекрасно понимал, что это именно я что-то не доделал, не придумал и, если винить кого-то во всех грехах, то только себя.
Но вот, эпизод за эпизодом, сцена за сценой, «Литургия» начала обретать плоть и кровь. Мучения и ошибки позади. Как все радовались, когда получалось ТО САМОЕ, и волна немыслимой энергии пробивала крохотный наш зальчик!
Да если хотите знать, в такие моменты мы чувствовали себя центром земного шара. Да что там земного шара. Мироздания! Да если хотите знать, мы…
– Да если хотите знать, мы в полной…
Глаза Гольдмана смотрели на меня грустно и серьезно. Таким он бывал очень редко.
– Мы в полной…
Он огляделся вокруг. На диванчике сидели женщины.
– Короче, у нас проблемы.
– Что случилось?
– Да ничего не случилось. Просто деньги у нас кончаются. А долг мы должны отдать…
Он показал мне договор.
– Видишь?
Я прекрасно увидел дату, и у меня все внутри похолодело. Я как-то не то что сел, а обвалился в кресло.
– Что мы можем…
– Да ладно, ладно. Не все так плохо. Идем!
– Куда?
Он, не отвечая, пошел в свой кабинет.
Я встал с кресла и поплелся за ним.
