А это означало новый вид расходов, что для небогатой Аличкиной семьи могло стать проблемой. Лева зарабатывал не больше и не меньше любого другого музыканта. На жизнь и на новые расходы одной его зарплаты не хватало. И Аличке пришлось устроиться на работу на фабрику по росписи тканей.
Теперь она перестала быть свободным художником: у нее была норма выработки, план, процент выбраковки изделий и прочие подробности ремесленной, безликой работы. Правда, работала она не в цехе, а надомницей. Дом ее состоял, как известно, из той самой десятиметровой комнаты, в которой существовали мама, Алеша и иногда появлявшийся Лева. Поэтому где же еще было работать, как не на кухне?
Именно там она свинчивала из реек с прорезями деревянные рамы с острыми крючками, натягивала на них тщательно отмеренные куски шифона или шелка.
Разводила на химическом растворителе краски.
Потом брала по-особенному выдутые с колбочками посередине стеклянные трубки. И втягивала эту краску, вдыхая воздух в себя до того момента, пока краска не заполнит колбочку. После этого она водила стеклянной трубкой по ткани, создавая воздушные ажурные бантики, цветочки и замысловатые орнаменты. Получалось очень красиво, и Алеша мог долго, не отрываясь, наблюдать за этим чудесным процессом. Но то, что для него было увлекательным аттракционом, для Алички было каторжным трудом. Одно только вдыхание паров химического растворителя могло быстро свести в могилу кого угодно. Но были еще и ОТК, и худсоветы, придиравшиеся к любой неточности, и недовыполненная норма, и слезы по поводу урезанной зарплаты. Правда, иногда бывали и праздники. Когда ее эскизы принимало руководство, и они запускались в массовое производство. За это платили приличные гонорары. А они, как мы знаем, ах как были нужны. Ведь мало того что нужно было платить за музыкальные уроки и по фортепиано, и по сольфеджио, очень хотелось еще, чтобы Алешино детство было не убогим и скудным, а… В общем, ей хотелось его побаловать. И она приносила из Елисеевского черную и красную икру и даже устрицы, из знаменитой кондитерской в Столешниковом нежнейшие пирожные, а хлеб часто покупали в Филипповской булочной на ул. Горького. Правда, за ним чаще всего ходила Анна Степановна. Одевали они Алешу не из советских магазинов. По рисункам и выкройкам из закордонных журналов и каталогов Алеше знакомые портнихи шили курточки, пиджачки, брючки, кепочки. Чтобы он был самый необыкновенный. Это вызывало у его сверстников, естественно, насмешки, постоянные подкалывания, во дворе его сначала дразнили, но из детского общества не исключали. А потом привыкли.
А занятия в педпрактике продолжались. Его преподавателем по фортепиано был студент-практикант Владимир со смешной сибирской фамилией Хвостик. Потом он поменяет ее на Хвостин. Этот прирожденный очень талантливый музыкант не только учил игре на фортепиано, но и открывал Алеше тайны интерпретаций Владимира Горовица, Артуро Бенедетти Микеланжело, Рихтера, Софроницкого.
Кстати, о Горовице. Когда Лева увидел его концерт по советскому телевидению в 80-х, первая реакция была: «Как он постарел!» Оказывается, он знал его еще в 10-х годах XX века. «Но Володя уехал за границу, а я…»
Отец Алеши не уехал за границу. Потому что его родителям это было совершенно не под силу. И морально и материально. И казалось, что его будущая жизнь – это несомненно нищее и безнадежное прозябание в каком-нибудь шагаловском местечке с летающими по небу призрачными мечтами. Но вот ему 14 лет, и его судьба резко меняется. По законам еврейского «счастья», конечно, к худшему.
Он много кашляет. Сначала думали – простудился, и у него затяжной бронхит. Потом начал кашлять с кровью. Его проверили и сразу же определили в туберкулезный барак. Год был 1916-й. Война. Какое кому было дело до смертельно больных несчастных отщепенцев, живших за чертой оседлости. Медленное мучительное умирание и общая могила. Именно так теперь выглядело будущее Левы.
Смириться он с этим не захотел, и вот в один прекрасный день в бараке фельдшеры его недосчитались. Лева исчез, испарился, сбежал.
Конечно, этот поступок ни капельки не улучшал его состояния и не отменял ожидаемого печального конца. Но, по крайней мере, смерть не была бы такой унизительной. А Лева серьезно готовился умирать.
Однако судьбе было угодно распорядиться иначе.
Ища приюта и спасения от голодной смерти, он попросил помощи у служки православной церкви в маленьком селе. Служка пустил его ночевать в домик при церкви. Матушки его напоили, накормили. Он не стал скрывать правду о своей болезни. Но это ничуть не изменило их решения помочь ему. Просто отгородили занавесочкой от детей. Рассказали батюшке о погибающем мальчике-иноверце. И батюшка благословил его остаться. Его начали выхаживать и обучать пению православных молитв. Голос у него был очень звонкий и красивый, а слух абсолютным. Прошло какое-то время, и ему стало лучше!
