На ней было платье из бледно-голубого бархата, отороченное золотой парчой. На запястьях сверкали гранатовые браслеты. Она стояла в первом ряду, без сопровождения, что само по себе было странно. Обычно девочки её возраста приходили с матерями или гувернантками. Кембервельская поляна – не самое подходящее место для маленьких девочек, особенно если на них украшения. Но, тем не менее, эта девочка пришла одна. Казалось, ей было всё равно, что стоящие за ней зрители наступали на подол её нарядного платья, что носки её белых туфель покрылись грязью. Казалось, что она пренебрегала собственным нарядом и нарочно хотела его испортить. Если бы кто-то попытался украсть её браслеты, она бы их сама отдала.
Она выглядела на год или два моложе Уинфилда, но в ней не было ни капли детской робости. В то время как другие девочки её возраста ещё отворачивались и краснели при посторонних, эта уже была маленькой обольстительницей.
Уинфилд, которому тогда было всего девять лет, уже почувствовал на себе эти чары. А ведь девочка ещё ничего не успела сделать. Она даже не улыбнулась ему. Тем не менее, он почувствовал щемящую боль под рёбрами. Все звуки на мгновение притихли. Он уже не слышал ни музыку, ни окрик Нила Хардинга из-за занавеса: «Очнись!» Его взгляд застыл на ослепительной незнакомке. Это длилось всего несколько секунд.
Это представление чуть не закончилось трагедией. Замечтавшись, Уинфилд уронил один из горящих факелов, и рукав его костюма тут же вспыхнул. Нил Хардинг вовремя столкнул его с подмостков на мокрую траву.
Позднее, тем же вечером, когда Уинфилд переодевался в палатке, он услышал чей-то лёгкий смех. Он посмотрел вокруг, пытаясь понять, откуда раздавался этот смех. В эту минуту занавес, прикрывавший вход в палатку, всколыхнулся, и Уинфилд увидел ту самую девочку, из-за которой он уронил факел.
Обгоревшая рубашка выпала у него из рук.
Девочка, позабавленная его смущением, обняла его за плечи и поцеловала сначала в щёку, а потом в уголок губ. Он хорошо запомнил, куда она его поцеловала, потому что именно там у него теперь были шрамы. Казалось, что губы маленькой обольстительницы приготовили путь для ножа Нила Хардинга.
Когда Уинфилд открыл глаза, он был один. Девочка исчезла так же внезапно, как появилась, отодвинув занавес над входом в палатку. Уинфилд увидел треугольник звёздного неба и почувствовал прохладный ночной воздух на обнажённой груди. Всё ещё ошеломлённый тем, что случилось, он стоял на месте и слегка пошатывался из стороны в сторону.
В эту минуту Нил Хардинг вошёл в палатку и сказал ему:
– То, что ты сегодня упал, – плохое знамение. Ты больше не будешь выступать. Мне бы очень не хотелось тебя потерять. У меня для тебя особые планы, интересные новые роли.
Это было последним представлением Уинфилда. На следующий день ему дали «повышение». Он стал охотником. Его сказочный мир, наполненный огнями, музыкой и аплодисментами, внезапно окунулся во мрак.
Белокурой Мадлен дали другого партнёра, который ей совершенно не подходил. Он был неплохим акробатом, но Мадлен так привыкла к Уинфилду, что не признавала никого другого на его месте. Она гадала, что случилось с её бывшим напарником. Осознав наконец, что Уинфилд не вернётся, Мадлен стала рассеянной. Она дрожала на канате, будто никогда не ходила по нему раньше. Ко всему прочему нетерпеливый новый мальчик не понимал причины её скорби. Её слёзы раздражали его. Он вполне мог прикрикнуть на неё и даже поднять руку. К такому обращению Мадлен не привыкла. Уинфилд всегда был дружелюбным и надёжным. С ним Мадлен забывала, что находилась на высоте двадцати футов. А нового партнёра она просто боялась. Представления стали для неё пыткой.
Однажды во время репетиции она потеряла равновесие и упала с каната. Нил Хардинг приказал её вынести, и больше её никто не видел. Уинфилд последним узнал об этой трагедии. К тому времени ему было запрещено общаться с членами труппы. Нил Хардинг держал его отдельно, вместе с остальными охотниками.
Когда новость о смерти Мадлен дошла до Уинфилда, он оплакивал её, как оплакивал бы потерянную руку или ногу. Его скорбь была ещё в больше степени физической, чем душевной. Пока Мадлен была жива, они репетировали по четыре часа в день, иногда в полном молчании. Им вполне хватало жестов. Они так хорошо знали свой номер, что могли бы выступать в полной темноте. У них был отдельный уголок за ширмой. Они спали вдвоём на сундуке, в котором хранились их костюмы. Иногда во сне их руки переплетались. Это было не лаской, а всего лишь продолжением репетиции. В сущности, вся их жизнь, лишённая искушений и страданий, была сплошной подготовкой к выступлению. Возможно, через несколько лет им бы выпала честь сыграть Оберона и Титанию, так как все юные актёры начинали с этих ролей, постепенно переходя на более сложные вроде Макбета и его коварной супруги.
