Уинфилд не пытался очистить свою репутацию. B каждой общине должно быть чудовище, и ему, как никому другому, это роль подходила. Что же? Бывают роли и похуже. Ему было положено бродить по тёмным переулкам, подняв воротник куртки и спрятав руки в карманы, a благочестивым матронам было положено осыпать его любезностями. Это был своего рода живой уличный театр.
Уинфилд долгое время не подозревал, какие мысли зрели у его сверстников. Однажды вечером после работы он забавлялся тем, что бросал нож в землю. Он так увлёкся, что не заметил, как позади него собралась публика. Местные мальчишки молча пихали друг друга в бока, дивясь его меткости. Когда Уинфилд наконец обернулся и увидел все отвисшие челюсти и вытаращенные глаза, он сорвался.
– Чего уставились? Бегите по домам, пока мамаши не надрали вам уши!
Маленькие зрители тут же разбежались, и Уинфилд опять остался один. У него не было желания продолжать игру, и он вернулся домой. С тех пор он больше не упражнялся в меткости при людях.
У него бывали тяжёлые дни, когда даже его вымученный оптимизм не выручал. Он содрогался от собственного отражения, от своих мыслей и песен. Его небылицы всего лишь прикрывали настоящие ужасы, которые он носил в себе. Как он мог оправдать своё восхищение Кромвелем? Поклоняться республиканцу – это всё равно что поклоняться Люциферу. Нормальные люди не забивают голову историей и политикой, а Уинфилд давно понял, что никогда не будет к таким людям относиться. Он даже не мог найти утешение в традиционной религии. Его убеждения представляли собой дикую смесь пуританства и язычества. Он бы с радостью пошёл на воскресную службу, но каждый раз у него ноги застывали на ступеньках церкви. Несколько раз он начинал молиться, но не мог зайти дальше, чем «Отче наш». Молитва неизбежно превращалась в лавину ругательств.
Он вовсе не отрицал своей чудовищности. Он бы с радостью убежал от самого себя, если бы мог.
– Я начинаю чувствовать себя Ганом Исландцем, – признался он Диане однажды. – Люди ещё не знают точно, существую я или нет, но уже боятся меня.
Девчонка заговорщически улыбнулась. В полумраке, похожем на скандинавскую зиму, она строила свою крепость и населяла её фантастическими существами. У неё было две любимые пьесы – «Герцогиня Амалфи» Джона Вебстера и «Тит Андроник» Шекспира. Она заставляла Уинфилда перечитывать ей самые кровавые сцены, пока не запоминала их наизусть.
Во время работы Уинфилд считал часы до того момента, когда вновь окажется в обществе своей малолетней собутыльницы, этой полубогини с повадками волчонка. Первый глоток виски, первый аккорд гитары – и внешний мир полностью исчезал. Им не надоедало играть в одни и те же игры. Они могли бы провести всю вечность, копаясь в малоизвестных пьесах периода королевы Елизаветы.
Тем временем платонические барьеры между ними начали рушиться. Диана в свои двенадцать лет подавала первые признаки любопытства. И хотя они пока ещё не стали любовниками, но уже давно перестали быть братом и сестрой. Уинфилд был не прочь познать её как мужчина женщину. Он себя не слишком упрекал за эти мысли. Его немного смущал её возраст, хотя она мнила себя взрослой женщиной и всячески стремилась ему это доказать.
Диана часто напоминала Уинфилду о том вечере, когда он впервые дал себе поблажку. Она говорила о произошедшем с гордостью как о своей первой женской победе. Уинфилд прекрасно помнил тот вечер. Усталость и виски притупили его чувство стыда, и он начал переодеваться, пока Диана была в комнате. Вдруг он почувствовал, как её пальцы поглаживают его спину. Через секунду Диана обвила руками его талию и уткнулась лицом ему между лопаток. Это случилось так неожиданно, что он не успел отпрянуть. Почему этот жест привёл его в такое смятение? Разве они раньше не обнимались? Сколько раз она засыпала у него на груди после попойки! Что изменилось? Уинфилд слишком устал, чтобы напрягать силу воли и заставить себя разомкнуть эти худые детские руки.
Неизвестно, чем бы этот вечер закончился, если бы они не услышали шаги Тома, заставившие их отшатнуться друг от друга.
После этого случая Уинфилд следил, чтобы между ними всегда было несколько слоёв одежды, но уже было ясно, к чему вело их собутыльничество. Он знал, что наступит день, когда ему не придётся сдерживаться с Дианой.
И он ждал, настолько терпеливо, насколько позволяла природа.
Другой любви в его жизни не предвиделось.
Уинфилд целовался всего раз в жизни. Это случилось летом 1838 года, когда он ещё выступал с детьми школы Сен-Габриель. Он жонглировал горящими факелами под ночным небом, когда его взгляд упал на девочку в толпе. У него была прелестная партнёрша по имени Мадлен, с которой он выступал на канате, но считал её почти частью собственного тела. Что касается женщин среди публики, он их воспринимал как единое целое, не изучая каждое лицо по отдельности. Он смутно осознавал, что все они приходились кому-то жёнами, матерями, сёстрами. Но в ту летнюю ночь на Кембервельской поляне, впервые в жизни он увидел девочку.
