Не говоря ни слова, Уинфилд выскользнул из-под руки Тома и начал безропотно спускаться по ступенькам навстречу полиции.
– Вот вам ответ на ваши вопросы, доктор, – сказал констебль самодовольно. – Ему легче сунуть голову в петлю, чем взглянуть вам в глаза.
Пилеры поспешно связали руки осуждённому, хотя в этом не было никакой необходимости, так как он не проявлял сопротивления.
Перед уходом Криппен обернулся и ещё раз взглянул на Тома.
– Вы уж простите, что мы испортили вам утро. Если в будущем вы откажетесь подавать нам пиво, мы не будем в обиде. И обдумайте мой совет, добрый доктор. Пожитки в охапку и бежать. Будет жаль, если вас вздёрнут рядом с вашим мальчишкой.
Криппен ещё раз пригладил усы, хотя они и без того уже лоснились, и толкнул Уинфилда в спину.
Глядя на захлопнувшуюся дверь, Том почувствовал странную тяжесть под ребром и слегка нажал на грудь, точно загоняя сердце обратно внутрь.
«Вот моё наказание, – думал Том. – Я отрёкся от собственной философии. Вот что получается, когда надежда берёт верх над разумом. Конечно, мой главный грех – это гордыня. Я поверил, что смогу без Божьей помощи оторвать Уина от его корней».
Глухое рычание Нерона прервало монолог Тома. Псу было не до человеческих трагедий. Он требовал еды, настойчиво и в то же время вежливо. Прыгать на хозяина и пронзительно скулить было запрещено, и Нерон просто положил лапу в пустую миску.
Обычно собачьи трапезы состояли из костей и ошмётков куриной кожи. На этот раз Том решил накормить Нерона колбасой.
– Возможно, это твоя последняя кормёжка из моих рук, – сказал он. – Боюсь, что собак не пускают в тюрьму для должников. Впрочем, я и не рассчитываю на твоё общество. Ты охраняешь мой дом, пока я тебя кормлю. Каждый верен своему брюху. Всё по-честному.
Нерон слушал голос хозяина, склонив голову на бок. Том достал кольцо копчёной колбасы и повесил на шею собаке. Озадаченный такой непривычной щедростью, Нерон сперва отпрянул, но потом голод восторжествовал над подозрительностью.
Наверху скрипнула дверь. Том поднял голову и увидел Диану. На ней не было ничего, кроме рубашки Уинфилда, которая едва прикрывала ей бёдра.
С полминуты Том смотрел на неё в недоумении, точно забыв, кто она такая.
– Ну, чего встала? – спросил он наконец. – У тебя же сегодня выходной.
– Это не значит, что я буду валяться весь день в постели, – ответила она и спустилась на несколько ступенек. – Кажется, я проспала представление?
– О чём ты?
Диана запустила пальцы в волосы, пытаясь их распутать.
– Я слышала голоса внизу.
– Тебе послышалось. Никто не приходил.
– А запах мокрой шерсти? Пилерские шинели… Ей-богу, я слышала топот сапог. Что им было надо? Мне под утро приснилась какая-то чертовщина, будто три гончие растерзали волка.
Она закинула руки над головой и потянулась, отчего край рубашки приподнялся.
При виде этого бесстыдства Том временно потерял дар речи. Он молча указал пальцем на дверь спальни, зная, что у него полыхают щёки. У Тома не было сил ругаться с девчонкой.
Диана прищурилась и свистнула.
– Ух, какие мы сегодня нервные.
– Я не нервный! – воскликнул Том. – Просто не хочу любоваться на то, что не предназначено для моих глаз.
Диана не спешила повиноваться. Она продолжала стоять на лестнице, выгнув спину, и мусолила волосы. Том знал, что она прекратит свою игру, как только он отвернётся. Стиснув зубы, он вернулся к стойке бара и принялся вытирать совершенно чистые стаканы.
Когда его вывели под конвоем на Стоун-Стрит, Уинфилд почувствовал, как им овладело злорадное, пьянящее веселье, желание отпускать самые непристойные шутки. Он не думал ни о семье, ни о товарищах, ни о ком другом, перед кем провинился. Эти мгновения были даны не для раскаяния – все свои грехи он уже замолил в церкви Святой Магдалены прошлым вечером, – а для последнего представления. Он превратился в прежнего Уина-Зубоскала, любимца саутворкской толпы.
При виде этой процессии прохожие замедляли шаг и качали головами. Их не слишком удивляло то, что Уинфилд наконец попал в лапы полиции. Удивительно, что он так долго продержался на троне. Можно было лишь догадываться о том, что он натворил, но все тайно надеялись, что его преступление было воистину ужасно. В глазах поклонников Уин-Зубоскал с его непревзойдённой дерзостью и изобретательностью стоял выше рядового воровства.
Пилеры кусали губы, чтобы не смеяться. Не каждый день им попадались такие остроумные арестанты. Констебль, однако, жалел, что не заткнул рот Уинфилду. У Криппена руки чесались прогуляться жезлом по спине осуждённого. Эти острые мальчишеские лопатки так и напрашивались на побои. Однако разум подсказал Криппену, что лучше отложить трёпку на тот момент, когда не будет столько свидетелей. Констебль не должен наживать слишком много врагов в первый день на службе. Как Криппен ни смаковал своё повышение, он знал, что жители Бермондси не простят ему того, что он отнял у них кумира. МакЛейнa уже успели позабыть, но Уинфилда было бы забыть труднее.
