К его удивлению, Том начал взбираться на баррикаду.
– Крепкая, – сказал он, одобрительно кивнув. – Старые стулья неплохо держатся. Похоже на ранние шедевры моего брата. Он в детстве то и дело возводил постройки из мебели прямо посреди гостиной. Однажды он разобрал совершенно новый секретер из сандалового дерева. Oтец надрал ему уши, а потом отправил учиться на архитектора.
Уинфилд и Диана впервые слышали, как строгий доктор Грант вслух вспоминает детство.
– Наш отец отнюдь не был тираном, – продолжал он. – Детей не подавляли и не обделяли. В доме всегда были гости, звон бокалов, клавесинная музыка. Неудивительно, что я чувствовал себя не в своей тарелке. Я бежал сломя голову, подальше от этих огней, этого смеха, от пирожных с марципаном. Я всегда находил самый тёмный угол в доме. Как несправедливо, что я родился Грантом! Всю эту родительскую любовь, в которой я не испытывал потребности, можно было бы излить на кого-то менее удачливого, но более благодарного. Меня лелеяли в детстве, а в юности мне дали самое лучшее образование. У меня было такое многообещающее начало. И во что я превратился, в конечном счёте?
– Каждой благополучной семье нужен один хмурый, нелюдимый, неласковый ребёнок, – сказал Уинфилд. – Так же как в каждом воровском квартале должен быть врач с кембриджским образованием.
Том подозрительно прищурился.
– Уж больно сладко ты распелся. Всё, не буду больше отравлять ваше идиотское счастье. Брюзжание не делает меня богаче. Если бы мне перепадал грош за каждoe циничное высказывание, я бы давно стал герцогом.
Том выпрямился, развернул плечи и вдруг запел баритоном, который был совершенно не похож на его обычный разговорный голос:
Встав между изумлённых детей, он приобнял их слегка, не слишком тесно прижимая к себе, и продолжал петь.
Когда Том проснулся на следующее утро, ему показалось, что его за ночь перенесли в другой мир. Его тёмная и прохладная каморка была залита светом. Он обычно оставлял ставни открытыми, потому что солнце благоразумно обходило это крыло «Золотого якоря».
– Это явно не лондонское небо, – пробормотал Том, протирая глаза.
Золото и лазурь – не английские цвета. Куда девался туман? Что за звук раздавался из-под крыши? То ли журчание воды, то ли чириканье воробьёв. Странно, что ни солнце, ни птицы не раздражали Тома в это утро. Он не спешил закрыть ставни, чтобы отделиться от чуждых ему красок и звуков.
Удивительнее всего, он совершенно не стыдился того, что позволил себе фамильярность прошлым вечером. С чего ему вздумалось обсуждать свою забытую семью с двумя сиротами? Пятнадцать лет эти двое болтались у него в ногах, и ему не приходило в голову с ними откровенничать. Он бы вполне мог отчитать детей за то, что устроили свалку на улице, но вместо этого он забрался на возведённую ими баррикаду и спел. Чисто научное любопытство толкнуло его на этот невинный эксперимент. Интересно, что бы случилось, если бы он на минуту принял участие в детской игре? Неужели луна раскололась бы на две части? Ничего подобного не случилось.
На протяжении пятнадцати лет он всё не мог привыкнуть к детям, а теперь не мог на них рассердиться. Их выходки уже не раздражали его. Что случилось? Неужели дети выросли или он сам постарел?
Тут он вспомнил, что ему скоро должно было исполниться пятьдесят лет. Столь солидный юбилей сопровождают некоторые привилегии.
«Я стар, и мне сам Бог велел чудить, – думал Том, вспоминая изумление на лицах детей. – Можно слегка изменить правила игры».
