– Когда я нахожусь здесь, во мне просыпается зверь! – признался лорд Вилтон. – Мне так и хочется поднять налоги или объявить войну. Жаль, что Редклифф уже об этом позаботился.
Эмоции Вилтона можно было объяснить с научной точки зрения. Опасно недооценивать влияние обивки из красной кожи на психику. Что бы ни говорили о царственности красного цвета, он подкармливает агрессию. По крайней мере, в палате общин обивка на скамьях была безопасного сине-зелёного оттенка.
– И нас даже не покормили по-человечески, – продолжал возмущаться Вилтон, набивая розовые щёки принесённой из дома смесью из инжира и миндаля. – Клянусь, это загадочное мясное блюдо пахло падалью. Это был мой последний ужин в столовой.
Жалоба Вилтона была полностью обоснованна. Еда в Вестминстерском дворце действительно оставляла желать лучшего. Даже Натаниель Гаторн, который посетил парламент в 1845 году, описывал этот явление в своих письмах.
– Клянусь, я больше не сяду за стол рядом с этим шутом, – заявил Гранард негодующе.
– А именно? – спросил Вилтон. – Шутов под этой крышей много.
– Я имел в виду лорда Елленборо. Он опрокинул рюмку шерри и забрызгал мою любимую рубашку. Это пятно не вывести. Он прикинулся пьяным, но я-то знаю, что он был трезв. Это было намеренной провокацией, как, впрочем, и все его поступки. Поверите ли, он пришёл на заседание в клетчатых брюках. За кого он себя принимает?
– За шотландского националиста, не иначе, – заключил Вилтон. – За неимением более достойного способа отличиться он носит клетку и портит чужую одежду. Что ещё ожидать от труса?
В эту минуту Кренворт сложил газету и взглянул на молодёжь. Хоть он не имел привычки подслушивать чужие разговоры, на этот раз он счёл своим долгом вмешаться.
– Господа, – начал он тоном отца, пытающегося усмирить непослушных детей, – я был бы вам крайне признателен, если бы вы не называли друг друга шутами и трусами. Достаточно того, что наши супруги о нас столь нелестно отзываются.
Гранард и Вилтон недоумённо переглянулись. Один Лодердейл понял, о чём говорил канцлер. Из трёх молодых лордов один он был женат. Из его грудной клетки вырвался скорбный свист.
Вдруг они услышали незнакомый голос.
– Быть шутом – не позор.
Все трое обернулись посмотреть на новичка. Это было очаровательный юноша, который когда-то кого-то не на шутку разозлил. Чья-то добрая рука прогулялась ножом по его бледному аристократическому лицу.
Лорд Вилтон, который давно мечтал похудеть, отметил с завистью, что у новичка талия от силы двадцать семь дюймов. Он был около шести футов ростом и весил не больше ста сорока фунтов. Тёмно-синий пиджак свободно болтался на нём, завершая этот неотразимый бездомно-сиротливый образ, к которому стремились все молодые люди. Упитанность и ухоженность не в моде. Больше всего Вилтона бесило это сочетание внешней щуплости и силы. Новичок притащил три огромных ящика, которые, казалось, его ничуть не обременяли.
Все трое почувствовали себя низменными мещанами рядом с этим исчадием богемы. Не желая выставить напоказ своё чувство неполноценности, они приняли воинственные позы.
– От хорошего комедианта больше пользы, чем от плохого полководца, – сказал новичок, опустив ящики на стол перед Лодердейлом. – Жадность и юмор – топливо Англии. Ярмарочный фигляр никогда не умрёт с голоду в этой стране.
Канцлер торопливо поднялся из кресла и представил новичка.
– Господа, поприветствуйте вашего коллегу. Перед вами лорд Джереми Гриффин Хелмсли, барон Хангертон.
– Это новый титул? – спросил Гранард.
– Нет, это хорошо забытый старый титул, – пояснил Кренворт.
Право же, молодым лордам было бы не во вред почитать королевский реестр на досуге. Кренворт знал, что большинство из них не помнит, что случилось пять минут назад.
– Прошу прощения, господа, – сказал новичок. – Кажется, я опоздал?
– Всего лишь на несколько часов, – ответил Вилтон язвительно. – Я уверен, что никто не заметил.
– На четыре года, – уточнил Кренворт. – Лорда Хангертона призвали в парламент в 1850 году, и он только сейчас откликнулся на приглашение. Как выяснилось, он посвятил юность искусству и науке. Он изучал медицину под наблюдением кембриджского выпускника и выступал с театральной труппой.
Последние слова Кренворт произнёс с некой брезгливостью.
– Теперь понятно, почему он защищает клоунов, – сказал Вилтон. – Он один из них!
– Нет, он один из нас, – Кренворт поправил младшего коллегу, с трудом сохраняя вежливый тон. – Крайне негуманно попрекать человека его былыми заблуждениями. В конце концов, переболев своими увлечениями, лорд Хангертон осознал, что его место здесь, среди равных, чему мы несказанно рады.
Кренворт раскрыл ладони, точно собираясь аплодировать, но молодые лорды не отреагировали так, как ему бы хотелось. Лодердейл вдруг вспомнил, что у него мигрень и опять застонал. Вилтон принялся разглядывать свои ногти.
Уинфилд принял эту враждебность как своего рода комплимент и принялся переставлять ящики на столе.
Вдруг Гранард просиял, будто у него в голове зажглась лампа.
