Удар был настолько силен, что у Денни помутнело в глазах и он еще долго не мог отдышаться. Перед ним расплывались силуэты и лица людей; руки и ноги не слушались. И все же, он видел и слышал то, что навсегда врезалось в его память. Не в силах подняться, он наблюдал за избиением своей семьи. И в унисон крикам матери и теток, кричал беззвучным, разрывающим весь его уже не детский мир, полным отчаяния, голосом.
В этот роковой день зимы 1944, когда ему было чуть больше десяти, самым большим его желанием было умереть, покончив с невыносимыми страданиями. Беспомощный и жалкий, он никому не мог помочь. И все вокруг были свидетелями его позора; и небо, и земля, и призраки витавших среди гор, далеких предков.
Фоном тех страшных дней стал женский плач; приглушенный, на силу сдерживаемый, но въедливый и душераздирающий. В просветах воспаленного сознания, скрип свежевыпавшего снега из под саней, понуканье безжалостных палачей, он до предела обострял тоску.
– Куда вы нас везете? – без устали допытывалась мать. – Ребенка пожалейте. Ему нужен врач. Лекарства. Он у меня и так больной. В райцентр его надо. Солдат, у тебя ведь тоже есть дети…
– Куда везем, куда везем? В Хайбах, везем! – сказал охранник. – Из-за вас столько неприятностей. Ребята не на шутку разозлились. Начальство отрапортовало, что операция по выселению «врагов народа», завершена, а мы к вам из-за снегопада не добрались, вот теперь все и суетятся. Сам Берия держит под контролем операцию. Это понимать надо. А за отца ты обессудь. Ему все равно не жить. Старый больно…. Не жилец…. Не старшина Грицюк, так кто нибудь другой. У нас ребята жесткие. Неподчинения не потерпят. Да еще когда, предатели…
– Какой он предатель? Ему за восемьдесят! – не выдержала мать.
– Может он и не диверсант, но это не мне решать. Время-то военное. Жаль старика, да что тут поделаешь. Мое дело выполнять приказы. Приказали подготовиться и выдвинуться в ваш аул, я все как положено и сделал. Я эти места хорошо знаю. И предупреждал начальство… Никакие, говорю, «Студебеккеры» до этого аула, по такому снегу не дойдут. Цепи, цепи… или сани запрягать. Так, кто меня послушал? А ваших в конюшне собирают. В Хайбахе. Я до войны частенько там бывал. Кони там славные, были. Жеребцы, ух… красавцы! Ты, давай, малого сеном накрой, хорошенько. Нам пути, еще с пару верст. Там, за родовой башней, человек пятьсот ваших. Со всех окрестных аулов. Одни старики, женщины да дети. Ой, еще намучаемся мы с вами!
– Нельзя нам в Хайбах! – словно чувствуя беду, взмолилась мать. – Мальчик в конюшне не выдержит. Замерзнем в конюшне, понимаешь. К врачу его надо…
– Конюшню утеплили, – успокаивал возчик.– Сеном обложили. Сам возил. Условия, конечно, не царские, не ахти какие, так ведь ненадолго. Хотя, как повезут, этих немощных стариков, не знаю.
– Ты хороший человек, – все уговаривала мать. – Сразу видно. Пойми меня, у меня муж на фронте, что я ему скажу, если не уберегу сына. Он у нас один продолжатель рода, так получилось. Не губи ребенка… Отвези в райцентр…
– Странная ты женщина! – едва сдерживался мужчина. – Я же тебе по-русски объясняю, вывезли вас… Всех… В Сибирь. Или Казахстан, точно не знаю…Нет больше никаких райцентров. Всех вывезли. Я почитай, тебе щас тайну государственную разглашаю. Да если, что не так, меня же к первой стенке поставят. Но ты раньше времени не суетись. Начальство быстро разберется кому, куда и как? Прикажут, я в момент доставлю. Странно только, что вам собраться толком не дали… Непонятно…. Но ты потерпи, милая. Вон, уж подъезжаем. А я за вас потолкую…
Денни трясло, как в лихорадке. Только потом, гораздо позже, он понял – такой была его судьба. Не самая завидной, на грани человеческих возможностей, но его. Мать, чтобы унять пронизывающую тело дрожь, зарыла его в сено с головой. Почувствовав на лбу ее горячую, руку, он ощутил на время, необыкновенную легкость. Куда-то делись боль, страх, и жалящий со всех сторон свет.
Он так и не увидел лица своего спасителя. Память сохранила только его голос. Вернувшись после недолгого отсутствия, он тихо, даже виновато прошептал:
– Ты мать, своего малого сеном то получше накрой. Вам за охранение, а его я к эшелону все одно доставлю.
– Не надо к эшелону! – взмолилась женщина. – Отвези его в Адыгею. Там у меня сестра. Она за местным замужем. Их может, и не тронут.
– Ты милая иди, иди…. пока охрана не хватилась. Не привлекай к себя внимания. И с пацаном не прощайся. Начнут обыскивать сани, быть беде. Ступай милая, ступай, я тебе говорю, если хочешь, чтобы он жив остался…
В ту страшную секунду, Денни почувствовал необыкновенный прилив сил. Ему, вдруг, захотелось пронестись с соседскими мальчишками по каменистым склонам за аулом, к озеру. Прыгнуть со всего разбега в его обжигающие воды, и задыхаясь, во все горло, прокричать «Эй..е.эй»!
Еще, он пожалел о том, что они с дедом зарыли за оградой его детскую саблю, и он не сможет во главе своего карликового войска, на белых лошадях атаковать врага.
