Он наугад выбрал имя из записной книжки матери – единственного наследства, представлявшего для него ценность. Ее звали Эстела Гарсия. Мать очень скрупулезно заполняла подобие медицинской карты с данными о каждой пациентке и проведенных манипуляциях. Вероятно, следуя привычке, приобретенной в Уастекской клинике, в соответствии с указаниями обучавшего ее там доктора. Возможно, она предчувствовала, что однажды эти сведения ей понадобятся, станут охранной грамотой, спасательным кругом. Так и произошло.
После смерти матери мы остались в доме с отцом. Мы ничего не обсуждали, не приходили к какому-либо соглашению. Я продолжал работать в газете, Хулиан иногда появлялся в «Ла Кебраде» или пропадал в неизвестных мне местах. Не знаю, чем занимался отец. Он всегда был подручным у своей жены, человеком со сломленной волей, лишенным стремления к чему-то большему, чем должность в нефтяной компании. В конце концов правая рука не позволила отцу получить хорошую работу. Со временем конечность деформировалась все сильнее, будто сломанное крыло, которое не позволило ему улететь и приковало к моей матери. Он подстрекал Фелиситас делать то, что она делала, ведь ее ремесло служило источником его существования.
Мы трое стали соседями, не более. Каждый заботился о себе, и отец брал с нас часть арендной платы. Иногда мы пересекались в одной точке. Постоянным обитателем дома была тишина, которая то расширялась, то сжималась – как сердце, как незримая сущность.
В один из дней Хулиан нарушил молчание словами: «Пойдем со мной».
Ночью 5 июня 1944 года, по прошествии трех лет после смерти матери, из Англии в направлении Нормандии вылетели три воздушно-десантные дивизии: более двадцати тысяч десантников на 1200 самолетах «Дуглас C-47 Дакота». Война подходила к концу. В то время я уже писал небольшие заметки в газету. Оставив должность мальчика на побегушках, я участвовал в верстке и работал с наборщиками, а позже мне выпала возможность попробовать себя дежурным корреспондентом и освещать то, что станет моей специальностью: криминальная хроника.
На рассвете Дня «Д»[31] небо затянуло тучами, утро выдалось прохладное. Мы с Хулианом спрятались у ворот напротив дома в районе Поланко. Около шести часов вышел мужчина, а спустя полчаса – женщина. Хулиан сделал мне знак, и мы последовали за ней. На женщине – красивой, элегантной, «с шиком», как говорил мой отец, – были высокие туфли на шпильке и белое платье с лиловыми цветами. Волосы идеально уложены. Через пару кварталов она свернула за угол и быстро села в черный «Шевроле»; водитель не стал выходить из машины, чтобы открыть ей дверцу, мы разглядели только его шляпу. Едва женщина захлопнула дверцу, автомобиль тронулся.
– Кто она?
Я так привык к молчанию брата, что мне и в голову не пришло спросить раньше, почему мы преследуем эту женщину. По дороге у меня возникли некоторые предположения, я даже подумал, что, возможно, Хулиан в нее влюблен. Насколько же я был далек от истины!
– Эстела Гарсия, – ответил Хулиан и больше ничего не добавил. Мы молча вернулись домой.
В десять вечера брат явился в редакцию: «Пойдем со мной».
Я возразил, что должен быть на дежурстве на случай, если появятся новости.
– Идем, – потребовал он.
Мы пошли домой, в комнату, где мать принимала пациенток.
– Зачем мы здесь?
Брат открыл дверь, включил свет, и под рабочим столом матери я увидел женщину в позе эмбриона. Связанную по рукам и ногам, с кляпом во рту.
В комнате стоял затхлый, гнилостный запах: после смерти Фелиситас мы ее не отпирали.
– Что ты сделал?
Хулиан с большим трудом присел на корточки – увечная нога ограничивала движения – и стал вытаскивать женщину из-под стола. Она шевельнулась в попытке защититься и заползти обратно, словно там было безопаснее. Я чувствовал кислый запах пота, вызванного страхом. Она обмочилась. Потеки туши для ресниц сделали ее лицо черным. Идеальная утренняя прическа растрепалась. Безмолвные крики застревали в куске ткани, затыкавшем рот.
Я медленно присел на корточки и безотчетно вынул кляп.
– Пожалуйста, пожалуйста!
Испуганное животное, загнанное в угол. Она немного приподняла голову, затем уронила ее на пол.
– Пожалуйста! Я не могла его оставить! Я уже объяснила.
Она кричала. Умоляла во весь голос. Тихонько стонала.
Мой брат с раздражением снова закрыл ей рот. Женщина сопротивлялась, но он схватил ее за волосы и повалил на пол. Пленница сдалась.
– Не трогай! – закричал Хулиан, когда я вновь протянул руку, не знаю зачем: утешить, освободить, вытереть лицо или просто прикоснуться к ней. Зрелище было ужасным и красивым. Я сделал шаг назад.
– Она одна из них, – заявил Хулиан. Он избрал себя палачом, судьей.
