Ему не пришлось объяснять, что эта женщина обращалась к моей матери: возможно, для аборта или же родила ребенка и бросила его. Я хотел спросить, в чем ее грех, но не нашел слов. В конце концов, это не имело значения. Она была «одной из тех, кто нас кормил», как выражался отец. «Надо поблагодарить этих старых шлюх», – сказал он однажды, когда три или четыре женщины собрались в закутке, который мать помпезно именовала приемной. Не знаю, говорил ли отец со мной, с самим собой или с кем-то еще. В то время я не понимал всех его слов, но они засели в каком-то уголке мозга, завладевая мной, как вирус. Когда прошел инкубационный период, инфекция проявила себя, изменив мое отношение к тем, кого мать называла клиентками и пациентками: я возложил на них всю вину за то, что Фелиситас посвятила себя абортам и убийству детей. За то, что нам пришлось их закапывать, выбрасывать в канализацию, на пустыри, в мусорные баки. Я и не предполагал, что инфекция настолько поразит Хулиана, превратив его в преступника, пробудив в нем проклятые гены нашей матери.
– Подержи ее.
Я помотал головой, словно загипнотизированный, не в силах отвести глаз от женщины.
Брат ударил ее ногой под дых. Женщина закашлялась, хватая ртом воздух. Он перевернул Эстелу Гарсию на спину и вдавил колено ей в грудь, как прежде – матери, а затем схватил руками за шею и начал сжимать.
Я смотрел, как она борется за жизнь, пытается его стряхнуть. Ее запястья и лодыжки кровоточили, тело дергалось в конвульсиях от нехватки кислорода. Я не шевелился, наблюдая за наступлением смерти. Затаил дыхание не знаю на сколько минут и, будто парализованный, стоял перед братом.
Теперь, когда я рассказываю о ее смерти и пытаюсь описать подробности, у меня такое чувство, что Эстела Гарсия все еще умирает. Возможно, мертвые действительно умирают до тех пор, пока не исчезнут те, кто их помнит, а смерть – это континуум.
Не помню, когда она перестала дышать. Хулиан крикнул – я не понял что и только недвижно стоял рядом, превратившись в пассивного убийцу. В сообщника.
Брат поднялся с пола, вытер пот рукавом, достал сигарету и протянул пачку мне. Мы молча курили. Затем с одной из полок он взял неожиданный предмет: материнские туфли на шпильках. Я сразу узнал их: черные, почти новые, потому что хранились в коробке словно реликвия. Мать редко ими пользовалась, а когда носила, натирала мозоли. Хулиан взмахнул туфлей и вонзил шпильку прямо в середину лба Эстелы, как будто проделав в нем третий глаз. Брат самостоятельно заменил каблук на металлический благодаря навыкам, приобретенным за время работы у сапожника. Отныне это станет его визитной карточкой.
Позже, на рассвете, убедившись в отсутствии свидетелей, мы отвезли тело на отцовской машине в парк Чапультепек. Не знаю, долго ли Хулиан все планировал. Он вымыл женщине лицо, слегка уложил волосы. Мы прислонили мертвую спиной к дереву, с раздвинутыми ногами и руками на животе – Хулиан захватил подушку и сунул под платье, так что издалека она выглядела беременной на позднем сроке. И оставил ее в том же положении, в каком сидела наша мать на одной из фотографий в газете.
– Вот твоя громкая сенсация, – сказал он и ушел.
Я вернулся в редакцию и попросил одного из фотографов пойти со мной, потому что якобы получил информацию о теле женщины, найденном в Чапультепеке. Полицейским я объяснил, что в редакцию поступил анонимный звонок.
Заметка появилась на первой полосе. Мой дебют. Я написал об обнаружении трупа, о версиях полиции, извещении семьи, опознании тела. Главным подозреваемым стал муж, потом горничная заявила, что у хозяйки был любовник. Судя по всему, преступление на почве страсти. Детективы строили догадки насчет странного положения трупа. Подозрения падали то на мужа, то на любовника. Несколько дней я описывал эту историю, уводя следствие от нас с Хулианом. Было даже забавно.
За два года до того Рамон освещал дело Грегорио Карденаса, Гойо, который изнасиловал и убил четырех женщин и похоронил их в своем доме в Такубе. В одном из интервью я спросил у полицейского, имеем ли мы дело с подражателем Карденаса, его поклонником. Полиция этого не исключала и не подтверждала, зато мне удалось направить историю дальше по ложному следу.
Я задумался о своем отношении к убийствам Хулиана и пришел к выводу, что чувствовал любопытство. Яблочко от яблони своей матери, как и мой брат – еще одна аномалия. Хотя я скорее походил на отца, который участвовал, не убивая, и пользовался плодами работы своей жены. Интересно, ворочался ли он по ночам без сна из-за угрызений совести, жил ли в состоянии постоянной тревоги, которую невозможно заглушить, разрывало ли его желание признаться во всем и облегчить совесть в обмен на лишение свободы и несколько лет в тюрьме?
Что ему так нравилось в смерти? Испытывал ли он муки или был заворожен превращением человека в труп? Ощущал ли собственное могущество, решая, кому жить, а кому умирать?
